Страх

Страх

Страх
Сегодня я испытал чувство страха. Нет, конечно, я испытал его отнюдь не впервые. Я помню, как в детстве, как-то проснувшись ночью, я вдруг четко осознал, что в комнате рядом с кроватью кто-то стоит. Этот «кто-то» был большим и страшным, он занимал громадное пространство, почти нависая надо мной, но главное, я абсолютно не состоянии был что-либо видеть: в комнате было совершенно темно.

Я вскочил, щелкнул выключателем, и естественно никого не увидел. Страх был рожден моим воображением, именно оно соткало чудовище из густого киселя темноты. Тогда я знал, чего боюсь, но не мог видеть этого. Сегодня все было наоборот: я четко видел причину, но совершенно не понимал природу страха.

Дело в том, что уже много лет, проходя по центральным улицам города, я почти каждый день неизменно встречал этого человека. Точнее проходил мимо его низенькой табуретки установленной рядом с весами, метром для измерения роста, хорошо знакомого мне по призывным комиссиям, и неизменного мешочка с семечками. Нехитрый набор уличных развлечений: купить семечек, и зафиксировать перед употреблением вес и рост, а вдруг этот простой продукт вызовет фатальные изменения параметров тела? В самом его промысле не было ничего необычного, скорее присутствовало нечто традиционно-провинциальное, я бы даже сказал — унылое. Но сам этот человек был замечательно ярким. Грузин или абхазец — в чужой среде этот «нюанс» становится трудно различим — он, словно сошел с экрана, вышел из кадров фильма и непременно производства «Грузия-фильм». Представьте себе крупного старика, с солидным животом, нависающим над несчастными семечками, словно насмехаясь над их ничтожными размерами, широкоплечего, с огромными узловатыми пятернями, перетянутыми синими венами и выдающими реальное трудовое прошлое, в неизменном свитере и кепочке. Да, да, именно кепочке. Нет, эта самая «кепочка» была на самом деле настоящим грузинским «аэродромом», но на его громадной, чуть вьющейся и поразительно седой шевелюре «аэродром» чудесным образом превращался в «кепочку». Была у него и борода, обширная, окладистая и солидная, такая же седая, как и волосы, и обрамляющая смуглое, брызжущее здоровьем лицо, словно картинная рама в шедевр в Третьяковке. Одним словом, голова его была нечто среднее между Марксом и Параджановым.

Он всегда улыбался, постоянно был весел и громко призывал прохожих взвешиваться и измеряться. Говорил он при всей своей массивности с акцентом столь легким, что его, казалось, могла бы унести самая маленькая птичка.

— Подходитэ, не стесняйтэсь, взвешивайтэ — удивляйтэсь…

— Что же тут удивительного? — спрашивал кто-нибудь из прохожих время от времени.

— Нэ знаю! — смеялся тот — Но еще нэ разу нэ было, что бы нэ удивлялись!

Я видел его почти каждый день все эти смутные годы самого конца века, когда огромная империя, хрустнув, разлетелась на осколки, разбивая попутно семьи, обжигая людей, перечеркивая судьбы. Видно было, что события эти задели и нашего героя. Может быть, где-то у него осталась семья? Может быть дети, больше не хотели чувствовать его обузой? Может быть, будучи кавказцем одного оттенка, он случайно жил не в той части Кавказа? Оставалось только гадать, какие именно перипетии судьбы занесли его в унылый Харьков, но на его серых улицах он был ярким, цветистым пятном. Как бы тяжело не складывались моя судьба, когда отчаянье костлявыми пальцами хватало за горло, вязало по рукам и ногам, и казалось жизнь зашла в тупик, стоило мне увидеть сквозь толпу его «кепочку», как вновь оптимизм, живительной волной обмывал, мою едва не захиревшую от недостатка надежды душу.

— Вот — думал я — так и надо жить, не обращая внимания ни на что! Руки, ноги целы, голова на месте, чего еще надо, что бы быть счастливым?

И я подходил, в очередной раз удивлялся своему весу — действительно, кстати удивительно — и шел дальше. Жить. Наверное все эти годы я и жил благодаря ему. Иногда он исчезал. Я испытывал смутную тревогу, но не успевала она выкуклится во что-то определенное, как он снова появлялся, на том же месте, может чуть выше или ниже по улице, в своей неизменной «кепочке» и свитере. Иногда, в моменты коммерческой истерии нашего народа, ассортимент его товаров расширялся, появлялись какие-то китайские безделушки, но после очередного «дефолта», все снова возвращалось к весам, метру и семечкам.

Он был единственным, что не менялось тогда, когда менялось все: от курса доллара, до количества классов в школах.

И вот он исчез. Сначала моя тревога осела горькими каплями на сердце, покатилась по его округлым бокам, сливаясь в ручейки каких-то внутренних слез, стекла окончательно и высохла под тусклыми лучами забвения. Жизнь крутилась, я становился старше и научился как-то обходится без его инъекций оптимизма.

А сегодня я увидел его снова. На этот раз в метро. Все осталось по прежнему: «кепочка», свитер и маленькая табуреточка. Да и сам он почти не изменился, исчезла лишь улыбка с его лица. Он стал серьезен и сосредоточен. Наверное, потому, что и занятие его стало не в пример серьезнее.

Он просил милостыню.

Что-то сломалось у меня внутри, и страх, почти такой же, как тогда в детстве, захлестнул изнутри. Но что именно вызвало мой испуг, не могу понять до сих пор. Такой же страх наверное испытываешь, когда видишь, как стихия ломает мощное дерево, или тяжелые волны ворочают глыбы волнореза.

Ты ощущаешь собственное ничтожество.

Мы верим в то, что мир вокруг нас это создан только для того, что бы предупреждать нас о чем-то, или рассказывать, что все вокруг символы и знаки… Иногда это просто факты.

Отметить: Страх

Материалы по теме:

Пьяная шмара, блудный милый и китайский колокольчик Мнение автора — это мнение автора. И не более того.
Развозчик молока Счетовод больницы небольшого провинциального городка однажды пришел домой очень уставший. Даже не испытав желания поужинать, он решил лечь и уснуть.
Человек с удивительными неограниченными способностями Утром я посмотрел гороскоп по телику и выяснил, что новый день называется днем альтернативного мышления. Чего только не придумают люди, чтобы мозги …ать, — подумал я и отправился совершать будничный трудовой подвиг.
Комментировать: Страх