Суббота/воскресенье

Суббота/воскресенье

Суббота/воскресенье
Суббота/воскресенье

Дж. И. А.
Почему это называют «баней» непонятно. Неужели нельзя назвать как-то попроще, ну к примеру — «душ». Так и говорить: «Сегодня в субботу солдаты идут в душ». Без лишнего выпендрежа. А то — «баня», «банный день суббота».

И сразу забегали розовые, потные, распаренные солдатики, где-то в клубящемся пару мелькая чем попало, а вот они уже в предбаннике, сидят в белом белье на выполированных крепкими армейскими задами деревянных лавках, чай пьют. А потом с песней, да строем, да по морозцу. «А для тебя, родная…» Зима, мороз, а ты из бани. Что Ташкент.

С песней, само собой. Как положено. Ну, а в остальном, увы, без излишеств. Какая парилка? Вода еле теплая.

И чего вдруг вспомнилось?

С какой стати?

Ну да, Карабан притащил тогда трехлитровую канистру спирта, мол, после бани. Откровенно слябзил где-то в гараже, а глазики невинные. По-детски невинные татарские плоские как монетки-черные-метки глаза.

Это где-то к вечеру, уже перед отбоем канистра появилась. Оранжевая, пластмассовая, для пищевых продуктов.

Неизвестно для каких-таких продуктов, но, однако не для спирта, точно, мол, земеля, братишка с севера.

По всей видимости, так и есть, отвечает суховатый, малорослый Саша Кхекхеу корешу своему. Сибирскому, между прочим, татарину, короче свой брат — Кучум. Вишь, Карабан, спирт-та красный совсем, разъел пластик, испортил канистру. Та флягу нахрен надо. А как употреблять-та будем?

Употреблять, ясно, далеко после отбоя заперлись в каптерке. Человек, наверное, восемь: Карабан, Кхекхеу, Феликс-одессит, Черномаз, Джипсон, так, Жила, Юзельфарб и Чивилилиди — точно восемь.

Разлили по кружкам по четверти. Черномаз банковал, лил из канистры, тонкой струйкой, склонившись над посудой, сосредоточенно нахмурив брови. Да, как в аптеке. Жидкость сияет нежным цветом, ну что тебе красное вино победы-полбеды. Помялись-помялись, но естество свое берет — выпили. Давай тушенкой из банки закусывать, тушенки невпроворот, жир замерзший, не лето. Загрызли кто чем.

На электрической плитке картошка жарится, вот-вот.

Говорил, подождем картофана, нет, наливай, да наливай, говорил Жила, перекручивая картошку и шкрябая при этом ложкой по дну сковороды. Скоро уже, вот-вот. Вывалил тушенку одну за другой две банки в сковородку к картошке, для сытости и вкусноты.

Закурили.

Ну, как. Да вроде живы. Однако. Да не. По кайфу.

Жила подцепил картохи на пробу, поводил тонким носом, а от картохи пар, а запах… Поморщил ус, тонкий, не по-солдатски подбритый сверху, ровненький над губой, а ля жилого. Да не томи ты. Годится. И выставил сковородку в центр стола.

Черномаз обновил уже. И вперед.

Да, не.. Ни че так винцо. Ага, забирает. Не потравимся? Не ссы. Не такое пили.

И хлеб прикупили в чайной, не из столовой.

По случаю возвращения Юзельфарба из госпиталя Чивилилиди завел как бы из далека разговор о лекарствах, там, о заболеваниях разных, но постепенно, ближе к теме, все-таки о бабах. О бабах, типа медсестрах.

Какие медсестры, Чиви, там не то, что медсестер, там бинтов нет, ни ваты, ни зеленки нет.

Вах, слушай, там бинт нет, там вата нет, зеленка нет, там медсестра должен быть. Зачем бинт, медсестра лечит.

Юзельфарб слабо попытался что-то про чьи-то гниющие ноги, но либидо победило, и все возжелали о бабах. А Феликс вспомнил, как нельзя кстати, что, мол, земляк его рассказывал, что, мол, что-то тот ремонтировал, то ли полы стелил у какого-то полковника — старого пердуна, а у того жена молодая, а самого дома нет, а жена, ну, крутится так и сяк, полковник же старый, а жена молодая, ну, я не знаю какая молодая, может и не очень молодая, да по солдатским-то меркам чего там, короче, тот земляк так ее хекал, и так, и вот так, и рас так, а она визжит, аж стонет.

Все притихли. Заценили. А потом пошло. Кто-то какую-то повариху вспомнил из чайной что ли, кто-то еще какую-то поблядушку.

Э-э, наливай, брат, наливай. Так, мужики, я пас. Да, ты че, Джипсон? Че такое? Не пошло? Да, нет, все нормалды.

Джипсон худой, жилистый как удав, уши растопыренные, нос сливкой висит.

Да, не в коня корм. Я жру-жру, а вон худой как шпала, а че пью, че не пью, че радио слушаю. Да, я, мол, вообще не пьянею.

Как-так? Не может быть. А кружку спирту слабо? Нехрен делать. Давай. Да, запросто.

Черномаз налил аккурат кружку, под самый-самый краешек, и чу-чуть больше — с горкой. Джипсон для начала шапку снял, вывалил из-под нее волосы, чуб вьется чуть не ниже вислого носа — затылок стриженный, а что под шапкой, мол, все мое. После уже взял кружку. Нехрен делать. И вытянул залпом все.

Во бля. На — закуси, запей, занюхай.

Джипсон взял хлебушек, нюхнул, и картошечкой сверху замял. Не, мужики, понты все это, говорю, не берет. Вы хавайте, а я на шинельки тут заберусь. Покемарю может. Ну, и залез на нары, на сложенные шинели, а одной укрылся.

Силен, брат. Да. Боец. Накатили тоже. И пошла масть: кто сколько пил и, особенно, на гражданке. А Джипсон лежит, помалкивает, только бляшечку пастой ГОИА чистит, натирает. Мол, солдатские дела.

Кто сколько пил — кто сколько пил, а свернули снова на баб. На этот раз кто ждет-недождется. Никто не дождется. Это уж точно.

За окном зимняя ночь. А у нас зашибись.

Наливай. Да, наливай. Пьем.

Вот, мы с ней пёхались целыми днями. Просто сутки напролет. А с чего началось-то все… Ну-ну? Зуб у нее разболелся, а мы недалеко возле моего дома были, ну, зашли, я ей ватку спиртом намочил, чтоб на зуб больной положила, ну, держит, смотрю — глазки заблестели, повело так, окосела слегонца, думаю — ни хрена себе, от ватки какой-то. Ну, и приговорил ее. А потом уже целыми днями. Любовь. Ага, сейчас любётся, наверное, со всеми подряд. Полюбилось ей это дело, понравилось. Да, и правильно. Наливай.

По полста. Джипсон, давай по полста что ли. Эй, Джипсон.

Давай трясти.

А тот лежит, руки закинул, в одной бляха зажата, в другой кусок войлока. Слюну пустил краешком рта. Чуб на бок. Помер. Смотри, не дышит. Синий весь. Нос какой острый. Траванулся. Трындец. Че делать?

Че? Всем край.

И трясти — по щекам бить?

Карабан, ты че за спирт приволок? А че я? Че, че — Джипсон помер. Вон пена изо рта. Траванулся. Точно.

Че делать-то?

Всем край, точно. Дисбат. Вышка.

Не, ну… Возможно… Наверное… Может быть надо куда спрятать? Похоронить. Точно. А как ты его похоронишь, зима ведь? Мы ж могилу не сможем даже выкопать. Вся земля ведь мерзлая. Промерзла. Пошли на реку. Лед раздолбим и похороним его как моряки, в воду. А что делать?

Взяли Джипсона на руки, подняли аккуратно. Юзельфарб приоткрыл дверь, выглянул. Давай. Дневальный на тумбочке спит. Понесли. Мимо дневального. Вышли тихо. А на улице ветер. Холодно. Поплелись. Первым заплакал, кажется, Кхекхеу. Пустил слезу. А там уже и все. Идут, рыдают, несут братку Джипсона на реку хоронить.

Ветер холодный, жуть. Слезы на щеках замерзают, ресницы замерзают. Хорошо хоть в бане помылся. Да. Все как-то по-христиански. Ага. Прошли через плац, а дальше по ступенькам вниз, к реке. Скользко. Холодно. Раз чуть не уронили. Спускаются. То ли тряска пошла от крутых ступенек, то ли от холода, только Джипсон проснулся. Ветер гудит. Небо черное, ни луны, ни звездочки.

Э, чуваки. Че такое? Спросонок еще не понял старый черт. Ожил. Воскрес. Бляха. Братан. Да, как же так. Ё-моё. Поставили на землю. Обнимать кинулись. Ты че, офигел, умирать вздумал. Ты думай ваще. Братан, блин, кореш.

И назад в казарму, в расположение. Веселее уже. Все живы-здоровы, ведь это главное.

Суббота — банный день. Это уже вчера. А сегодня — воскресенье.

Отметить: Суббота/воскресенье

Материалы по теме:

Холод собачий Старший лейтенант Саня Хорин служил в ближнем Подмосковье. Он это делал не один, а вместе с изрядным количеством офицеров, мичманов и матросов, объединенных зоной военного городка и территорией воинской части.
Что нам стоит… («Последний Рим») — Вот здесь вот будет комната отдыха, стол, и лавки вдоль стен. Надо бы как-то оформить… но я еще придумаю… я обязательно прикольно все сделаю.
Кинолюбители — Надо снимать фильм, — весомо произнес Рыба. Он сжимал двумя руками полную еще кружку пива, нависая над столом, и повторял: — Надо. Снимать. Фильм.
Комментировать: Суббота/воскресенье