Святая ночь

Святая ночь

Святая ночь
Святая ночь

В поселке лесорубов над конторой висел круглый год плакат: «Не выполнил норму — не выходи из леса!» Репрессированные немцы, привезенные сюда со всех концов огромной страны, заготавливали на Северном Урале древесину для народного хозяйства.

После смерти вождя всех народов среди немцев начали бродить слухи о скорой перемене их участи. Вот-вот, мол, отменят комендантский режим, перебьют на всех документах печати, и особые отметки, и поезжай жить куда хочешь… Но это были лишь неясные толки, а пока все оставалось по-прежнему.

В декабре стояли лютые морозы. В тайге рвало от мороза деревья, словно там шла перестрелка.

По утрам люди собирались у конторы, выслушивали угрозы и наставления, разбирали инструменты, и тайга поглощала их до вечера. Пока, согласно плакату, не выдашь положенные «кубики».

Место у конторы было своеобразным местным вече. Но, в отличии от Великого Новгорода, вольностью тут и не пахло. Вот и сегодня толпа, окутываясь морозным паром, ждала выхода бригадира Маркелова. Он появился вовремя. Невысокий, плотный, с грубыми чертами лица, внешне похожий на гоголевского Собакевича. Неожиданно для всех Маркелов снял с головы теплый собачий треух, обнажив седые, ежиком волосы, начинавшиеся у самых бровей. Поселенцы напряглись. Явно произошло что-то неординарное. Ожидался очередной разнос. Причины к тому были. Все знали, что вчера немец Вайс, не выполнив нормы, обругал всех на свете, и ушел домой. Разъяренный бригадир вытащил его из холодной избенки, привязал за ноги к саням, и волоком, как бревно, по снегу доставил обратно в тайгу.

На прошлой неделе одна из женщин, прикомандированная из дальнего поселка, не испросив разрешения, ушла ночью за пятнадцать километров домой к своим детям, чтобы накормить их буханкой свежего хлеба, выданной в качестве премии. Под утро она вернулась обратно, но была выслежена комендантом и бригадиром. Они привязали ее к дереву. Теперь несчастная лежала в больнице с обмороженными руками.

Маркелов, оставаясь с непокрытой головой, поднял короткопалую руку. Тишина достигла предела. Над поселком, процарапав небо огненной параболой, с морозным свистом, ушла за горизонт очередная звезда.

— С праздником вас, дорогие друзья! — вдруг зычно крикнул Маркелов.

Молчаливое недоумение охватило людей. Еще никогда, никто, и ни с чем их не поздравлял. Хотя начальники, бывало, шутили, но шутки эти были, как правило, жестоки.

Недавно шутил, к примеру, лесник, который принимал делянки после сплошной рубки. Он приказал снизить высоту пеньков, остающихся после спила дерева еще на пять сантиметров. Какой это дополнительный труд знают лишь те, кто заготавливал вручную вековой перезревший лес, у которого внизу стволы разрастались до толщины в несколько человеческих обхватов. К тому же, чтобы подобраться к этому дереву, надо было перекидать несколько кубометров сыпучего перемерзшего снега, хрустящего на зубах, как песок.

— Дурни! — хрипел на морозе, затягиваясь вонючей махоркой, полупьяный лесник. — Я же для вас стараюсь.Летом станете в тайге ягоду, да гриб брать — меньше спотыкаться будете! Ха! Недотепы!

— Изверг конопатый! В рот тебе дышло, — пробормотал тогда Вайс, растирая обмороженные щеки самодельной,из старого мешка, рукавицей.

— Эй ты! Заткнись живо — пятая колона Гитлера!

Теперь вот очередная неведомая шутка.

— Молчите? — сотрясал вымороженный воздух бригадир. — Эх, вы, мать вашу! А еще немцами называетесь! Правильно вас разогнали, как мышей из поганого дома. Волга — русская река, нечего ее г..... немецким поганить. С праздником, говорю! Завтра же вашей веры Рождество! Забыли? А сегодня Святая ночь… Как это будет по-немецки?

— Вайнахт! Химмель фатер! — громко произнес Вайс.

— А ты заткнись, пораженец! В другой раз в медвежью берлогу запихаю. И законопачу там. Вернись еще раньше времени домой.

— Забыли фатерландию свою? — продолжал бригадир. — И она вас забыла, на хрена вы ей нужны. Я здесь для вас и царь, и бог, и сам фюрер. Поскольку вы не только скотинка тягловая, но и люди. По советским нашим законам вы не осужденные, не заключенные. Вы бойцы трудовой армии. Спецзадание тут у вас в тайге. Вам доверено большое дело.

— Пошто тогда оскорбляешь, рожа дубленная?

— Вайс, друг мой! не вынуждай меня к суровым мерам. Я засажу тебя в карцер. На много-много дней.

— А я возьму и подохну там. Отвечать будешь, раз я вольный. Лес пилить, небось, тебе не хочется. Спирт легче жрать.

— Вот сволота! Погоди — вечером я с тобой побеседую. Все твои дерзости припомню.

От поздравления у немцев потеплело на душе. Рождество они, конечно же, не забыли, просто многие делали вид, что не помнят о нем. Это была защитная реакция от новых поводов ненависти к себе. Здесь люди старались не говорить по-немецки. До войны русские люди спокойно относились к немцам и немецкой речи, сейчас же она их просто раздражала.

— Слушай дальше! — продолжал бригадир, опять водружая на голову шапку. — Великий праздник отметим двойной нормой выработки. Все слышали — двойной. А завтра будет нерабочий день. Отдыхайте, празднуйте Рождество. А как спросите вы у меня выдать двойные кубики, если и на одну норму у некоторых кишка тонка? Вайс, отвечай!

— Я, начальник хоть сутки согласен работать. Свалюсь в тайге — тебя же опять к суду привлекут!

— Заткнись, вошь саксонская! И не мечтай — за тебя меня никто к ответу не потянет. Я подскажу вам, — опять возвысил он голос, — как выполнить ударную норму. Сегодня не должно быть освобожденных от работ. Никаких. Ни больных, ни инвалидов, ни стариков, ни детей… Все должны работать. По местам — разнарядка окончена!

Он надвинул поглубже собачий треух и ушел.

Вообще, освобожденных от работ всегда было много, и это являлось постоянной головной болью начальства, потому что снижало процент выполнения плана. Обморожения, простуды, вывихи, порубы топором. Освобождал от работ местный фельдшер Леман. Всяческие проверяющие лица устраивали ему разносы, выдвигали обвинения в сознательном вредительстве, угрожали ему, но стойкий Леман, этот маленький сухощавый человек, верно служа медицине, продолжал заботиться о здоровье своих подопечных.

Но в этот день люди, воодушевленные тем, что услышали доброе человеческое слово, обращенное к ним, послушались своего грозного начальника, будто он обещал им бесплатного жаренного гуся.

Все население поселка отправилось в лес выполнять двойную норму, чтобы заслужить Святую ночь, и завтрашний выходной день. Все, кто мог шевелиться — стали помогать основным работникам, для остальных же разожгли на соседней делянке большой костер,и, уложив больных на еловые лапки, оставили дожидаться конца смены.

Работали в этот день весело, с подъемом и осилили таки задание к вечеру. А когда вернулись к костру, то оцепенели от ужаса.

Огонь давно погас, а половина оставленных людей, слабых, беспомощных замерзла на жестокой стуже. Среди них была и жена Вайса.

Домой поселенцы возвращались молча. Это было, по сути, похоронное шествие. От холода подрагивали в вышине звезды, и, опять падали оттуда, оставляя на небе тонкие алмазные царапины. Мертвецы, лежавшие на санях, отрешенно и безмолвно смотрели вверх, где была вотчина Отца небесного, принявшего их в эту Святую Ночь.

Отметить: Святая ночь

Материалы по теме:

И долгий век, и краткий миг… Солнечным и весенним утром он, доктор Берг, дожидаясь своего поезда, неспешно гулял вдоль перрона уральской станции Соликамск, и еще не подозревал, что навстречу ему неумолимо двинулась и его судьба.
«Страшный» овраг Сегодня утром решил пойти к оврагу на Каштаке. К оврагу, где в начале гражданской войны расстреливали «красных», в конце — «белых», а в тридцатых — «врагов народа». Сколько незахороненных останков покоится в этом овраге!
Процент любви Осень 1941 года… Уже несколько месяцев идет Отечественная война. Немецкая армия фокусирует свои бинокли по храмам Москвы. Огромная страна, смятая мощью первого удара вермахта, начинает оправляться от шока.
Комментировать: Святая ночь