Тогда еще были пивные бары…

Тогда еще были пивные бары…
Их было мало в Москве — штук десять…
А может — меньше…
Мне не ответить…
Я был на Пушечной — в туалете…
Точнее, бывшем — но туалете,
Который был тогда очень модным
Не туалетом — уже пивною…
И очередь метров в пятьсот длиною,
А уж внутри — хоть топор повесить…

Все видно смутно, все — будто плесень,
И пиво мутное в кружках мутных,
И крики песен
Ежеминутно…
Я заходил — после снега, пыли,
Дождя иль просто жары в июне…
Перед глазами креветки плыли,
Разбухшие словно бы от рахита…
Пугая черными животами…
За вход надо было платить закуской…
Копеек сорок — тарелка в пальцы…
А там креветки лежат, страдальцы…
Улыбки кислые, словно уксус…
Зато — из гостя ты — в постояльцах,
И пиво можешь пить — хоть упейся…
Что порошок в нем стиральный? Что же?
Над тем посмейся
И успокойся…
А нет — получишь тотчас по роже…

Что было в барах? Какие тайны?
И что тянуло нас в них магнитом?
Что люди — призрачны и случайны,
И с ними можно болтать открыто…
Столы — хоть круглые, но покаты:
Фальшивый мрамор — он из пластмассы…
Мы шли покорно и воровато…
Туда, где потом — людское мясо,
Где то гремит, то рыдает касса,
Креветок — масса, и пива — масса:
Все пили пиво, но без креветок…
И в ожиданье закрытья часа,
Еще по кружке, еще — скорее…
А под закрытье нас выгоняли…
И все мы дружно потом ругали
Буфетчика Ваню, что был евреем…

В политологии я — не очень,
Они нам скажут, что в кознях — Запад…
И он подкрался на задних лапах,
Как коршун, на человечий запах,
Ужасным татем…
Через пивные растлил нас очень…
Одним желанием озабочен —
Споить нас хмелем из демократий…

А, может правда? В пивные бары
Ходили все — от низов до шишек…
Ну… Не пускали туда мальчишек,
Лет до шестнадцати… За креветки
И их пускали — ведь план квартальный
С ним не пошутишь — он весь скандальный…
Да. Генералы туда не перли,
А вот полковники — как на сахар…
И пиво у них застывало в горле,
Когда посылали их часто на хер…

Чужое время — уже чужое…
Как девятнадцатый век и ниже…
А кто-то сгинул под Бологое.
А кто-то — шумно живет в Париже…
А кто-то — тот, что ходил в папахе,
Стал лыс и бледен, теперь — в отставке…
Он — беден… И по помойкам рыщет…
А по субботам — с народом нищим,
За супом ходит, прося добавку…

Да, это правда — мы стали стары,
И то, что было — теперь неважно…
Повымерли срочно пивные бары,
Теперь кафе в них цветут вальяжно…
Наверное, к лучшем жизнь сложилась…
Ну, как сложилась — теперь не каяться…
Душа вот в прошлое возвратилась…
Хоть в безвозвратное возвратилась —
Обратно — пьяною возвращается…

Когда отходили от столика — помню я,
Плевали в кружки, что б пиво не тронули…
Ходили изящные девушки — стройные,
Будто коровы, уже недойные…
А праздник был? Ну конечно был он…
И мы в нем были — теперь мне кажется…
Хоть прошлое скрыто давно под илом,
Но ил тот — липкою кровью мажется…

Материалы по теме:

Память Память Олимпийской деревни броня — прёт комбайн. А на ферме легко молоко попадает в меня, если я не попал в «молоко». Зреет в воздухе неги нуга — собирай и — в амбар, под засов.
знаешь как… всем любителям и ценителям киношки знаешь как непросто быть режжжиссером мама нужно спонсоров уболтать дать денег на кино немало нужно снять в нем всех нужных людей тоже нужные продукты питания отбить бабло о боже
Тайна вклада Лейтенант Александр Чурин, Командир артиллерийского взвода, В пятнадцать тридцать семь Девятнадцатого июля Тысяча девятьсот сорок второго года Вспомнил о боге.