Только половина дня

Только половина дня

Только половина дня
…Нет, я готовился к поездке — даже включил накануне бельгийские новости, что делаю чрезвычайно редко и неохотно…

Собственно, сами новости меня не слишком интересовали — у нас не Индонезия, в которой наводнения. И не Колумбия, в которой 100 кг героина на душу населения, и не США, которое пытается установить некое мировое господство, о котором имеет столько же понятия, как и я о Шри Ланке в период ее основания…
И вообще — новости я смотреть и слушать не люблю.
Потому что получается, что живу я хоть и в Бельгии, стране тихой, наивной и добропорядочной — но еще и в мире, который состоит из сплошных убийств, должностных преступлений и прочих зол…

* * *
Однажды я сказал даже одному знакомому с нашего ТВ:
— Ну, зачем нас постоянно пугать гадостями? Почему не рассказать, что — скажем — в той же Колумбии живет замечательный человек — некий Хорхе Альварес — который собирает марки, кормит голодных детей батататом и читает книги Камю по ночам, от души плача над участью героя романа «Посторонний»?
Или, скажем, отчего не рассказать о девушке Матильде, которая слепа от рождения, но ухаживает за престарелыми родителями и настолько мила, что даже научилась читать им вслух газеты и книги?
Ну… Душе хочется хороших примеров, а не печальных…
— Эх… — ответил мой знакомый… — Ты не понимаешь законов общества… Ты точно, не понимаешь, что если раб должен быть постоянно битым и голодным, то гражданин любой страны должен быть запуганным…
— Зачем? — поинтересовался я.
— Ну… — протянул знакомый. — А зачем люди рождаются на свет?
Возникла пауза…
— Вот… — обрадовался знакомый. — Просто рождаются — и все. Так же и с рабами и гражданами…

* * *
Итак. Новости я смотрю редко, то есть — никогда, а тут включил — ради прогноза погоды… На завтра…
И мне сказали, что если где дождь и будет, то только не в Брюсселе, потому что там будет то солнечно, то пасмурно — но совсем без дождя…
Отчего меня так волновала погода на завтра? У меня была в Брюсселе назначена встреча — вот я и хотел понять, что там будет и как в смысле погоды…

* * *
… Хотя, забавное такое вот любопытство…
Если б по ТВ сказали, что завтра ожидаются ураганы с тропическими ливнями — я все равно бы поехал в Брюссель, ибо у меня там была назначена встреча…
То есть, как бы сам прогноз на мое решение повлиять уже не мог — но вот узнать, «что день грядущий мне готовит» — было просто необходимо для моего довольно хрупкого душевного равновесия…
И я узнал… И — успокоился…
Хотя, если честно — сильно и не волновался: волнуешься тогда, когда решение еще не принято, а уж как решил точно ехать — тишина в душе, как перед бурей, грозой или все тем же извержением вулкана…
Пугающая такая тишина…

* * *
Умные люди здесь всегда ходят с зонтами…
Ну. Да — мало ли что?
Подумаешь, эти метеорологи? Им соврать еще легче, чем политикам или биржевым маклерам: стыда ж у них нет…
Но вот я с зонтом никогда не хожу…
Главное, примерно раз в два года я покупаю себе новый зонт — чтобы был больше. Нарядней и надежней предыдущего, который все еще томится в магазинном целлофане… Я делаю эту покупку в надежде, что вот, пройдет еще немного времени, и я обязательно образумлюсь, и стану ходить с зонтом…
Хотя я и сам знаю, что нет. Не образумлюсь — но верить так хочется, вера так приятна…
А за веру и приятность отчего не потратить малую сумму денег?
Обычно вера и приятность — если покупать что-то другое — стоят намного дороже…

* * *
Однажды на вернисаже я познакомился с одним венгром по имени Ласло…
… Вообще. Надо понять, что такое вернисаж в Брюсселе…
Ну, обязательное условие — что художник покупает много выпивки и мало закуски, а музей или галерея, скажем, ничего такого не покупает.
Но зато приглашает по своим каналам всяких халявщиков, которые не то, что ничего из картин не купят — но если плохо за ними смотреть, то еще и упрут то, что плохо висит…
Хотя — надо сказать честно — висит все хорошо, так что можно опасаться только за кошелек в заднем кармане джинсов и прочие мелочи…
И договор таков: художник платит за выпивку, а галерея поставляет определенное число светских типажей в определенном количестве — штук, скажем, 100…
Эти типажи очень интересны тем, что — уж не знаю, каким образом — умудрились попасть в списки приглашенных почти всех галерей, и потому — выпив и закусив на одном вернисаже — довольно тащатся на второй, оттуда — на третий: и все это с чувством собственного достоинства и ограниченным набором фраз на темы изобразительного искусства…
Ну, например: «Сочетание цвета на этом полотне сродни мыслям художника…»
Или: «Дорогие теперь стали краски — вот потому художник и использовал всего три цвета в своих картинах»…
О, тонкие знатоки…

* * *
Вернисаж был не простой — коллективная выставка в Музее спонтанного искусства…
Коллектив был какой-то очень интернациональный: два француза, один грек, венгр Ласло и еще я, который тогда еще не стал бельгийцем, хотя и перестал уже быть советским гражданином, хотя и скрывал, что некогда у меня было еще и израильское гражданство…
Ну, вот там мы и познакомились с Ласло…
Главное, познакомились очень сердечно: он увидел. Как я спер с общего стола две бутылки вина, а я заметил, что он тоже спер, и тоже две бутылки вина…
Мы с ним перемигнулись и пошли в какой-то укромный уголок — распивать свои трофеи. За которые с нас уже содрали деньги…
Не знаю. О чем думал Ласло в тот момент знакомства. А я вот вспоминал фразу из одного рассказа М. Зощенко: «Жри, раз уплОчено…»

* * *
Мы быстро выяснили, что родились в один год — 1956…
Для меня это был 20 съезд КПСС, для Ласло — год подавления Будапешта…
Обид взаимных как-то не нашлось — он же понимал, что в нежном новорожденном своем возрасте я не мог штурмовать Будапешт, а я понимал — что Ласло никак не мог быть — в силу все того же нежного возраста — приглашенным на 20 съезд КПСС.
Ругаться было не о чем, и мы начали говорить о сюрреализме…
Долго блуждали — Миро, Брак, Магрит — но неминуемо потом перешли к Дали…
— Классные у него верблюды… — сказал Ласло. — Ты на их ноги погляди… Там такая протяженность суставов и костей…
Я задумался…
Нет, не о картинах Дали, которые знал почти все до единой, и не о дистрофичных верблюдах и жирафах…
Я задумался о своей жизни. Что бывает со мной редко — и то только тогда, когда я сильно выпью…
— Понимаешь… — сказал я Ласло. — У Дали — внешний сюрреализм. А у меня вот — внутренний…
— Это как?
— А так… Ну… Я — центровой москвич, живущий в бельгийской деревне…
— Ну… — протянул он… — Это верно… Ну а как у тебя с суставами и костями?
— В юности я умудрился сломать себе шейку бедра. Что называется — получить «старческий перелом»…
Понял? В юности я уже себя изувечил, как в старости… так что суставы у меня. как у жирафа… Из Дали…
— Да… — согласился Ласло, прихлебывая Бордо из горлышка — дешевенькое Бордо, вызывающее оскомину и отрыжку. — Да… Сюрреализм в тебе бурлит…

* * *
— Привет… — сказал она.
— Таня? Ты откуда?
— Из Японии…
В пионерском лагере при МОСХе — то есть, московском отделении союза художников — я занимался чистым шарлатанством: то есть, вел кружок драматического искусства с одним своим приятелем на пару…
Денег нам не платили. Зато кормили на убой, начальник лагеря — эстет, еврей и бывший полковник: гремучая смесь — поил нас ежевечерне водкой и не слишком ругал, если узнавал о наших шалостях с пионервожатыми…
Короче, жизнь была прекрасна, восторженна, пахла молочной кукурузой, которая росла над Окой, и самой Окой, которая пахла нашими ночными купаниями с пионервожатыми и вонючим тройным одеколоном, которым мы натирали свои далеко не атлетические тела, в надежде спастись от комаров…
Надежды были тщетными, кстати…

* * *
В лагере был кружок керамики. Которым руководила милая женщина, с которой мы практически сразу подружились — и эта дружба осталась на несколько последующих лет…
Наверное, у нас с ней был некий завуалированный роман — но в те романтические времена я вообще не мог понять, кому я нравлюсь: вот когда меня брали за руку и вели в постель, то я не сопротивлялся. А только смиренно думал о превратностях судьбы, людских вкусов и прочем хитросплетении страстей…
Ее звали Наташа — и она очень молодо выглядела, была весьма образована и — что важно — обладала некими знаниями, которыми мне тогда обладать было не дано…
Однажды она мне сказала:
— Вот, у тебя сейчас тысячи приятелей… И подружек… А после тридцати они все начнут исчезать, пока все не исчезнут…
— «Тени исчезают в полдень?» — попытался неудачно сострить я.
— Нет… — грустно ответила Наташа. — Люди исчезают после 30, становясь тенями…

* * *
Наташа работала в лагере по одной причине — у нее там были ее двое детей: дочь Таня и сын Денис…
Тане было 12 лет, и я помню ее распахнутые глаза, похожие на две форточки. Которые всасывают в себя прохладный. Но сочный воздух зарождающейся московской весны…
Впрочем, чего это я о весне: Ведь тогда было лето…

* * *
С Наташей потом у нас установились добрые приятельские отношения, о Тане я узнавал иногда — от нее, Наташи, иногда — от общих наших с Таней знакомых: ну, Москва же тесна, как чемодан забитый воспоминаниями и потерями…
А потом — сразу после моих 30 — люди стали исчезать, и с каждым годом все стремительней, так что я потом уже с этим даже как-то смирился и понял запоздало правоту Наташи: которая, кстати сказать, тоже сама исчезла из моей жизни…
А вот Таня изредка выныривала — почти как дельфин из волн… Выпрыгивала в чьих-то разговорах — и вновь уходила в небытие. Будто погружаясь в темные волны с белой пеной…

* * *
— Япония — это круто… — сказал я, не зная, что вообще говорят в случаях, когда тебе звонят из Японии.
Ну, когда мне звонят из всего остального мира — тут я знаю, что ответить и как повести разговор, но ведь Япония… Танцы самураев с мечами… Полет стрелы, которая летит мимо цели, хотя и попадает в цель… Язык, похожий на ругань. Улыбки, похожие на бумажных журавлей…

* * *
… Год назад меня Таня нашла по инету и написала письмо, я ответил. Завязалась переписка: не слишком регулярная. Зато честная и без тошнотворной светской обязаловки в виде ненужных фраз и показных эмоций…
И вот — она звонит мне из Японии…
— И как там в Японии?
Она стала подробно рассказывать, что она — керамист — там что-то лепит и что-то обжигает. Но это — не самоцель, ибо семинар не имеет цели получить результат, поскольку действие важнее результата…
Невольно дернулось сердце и заполонило собой всю гортань…
— Япония… — простонал я.
— И еще, — сказала Таня. — У меня тут образовался любовник-француз, так что думаю потом поехать к нему в Париж, а если я поеду к нему в Париж — могу приехать на день в Брюссель. То есть, я вернусь в Москву — а потом и поеду в Париж. Что ты об это скажешь?

* * *
А что я мог сказать?
Я увидел бескрайние просторы острова Хонсю, яблоневые сады, вечерние запахи, долетающие к садам от далекого моря, яблоки — каждое в своем синем пакетике с биркой, журавлей в небе, синиц в руках…
— Конечно, приезжай… — сказал я. — Встретимся тогда в Брюсселе… Я приеду…

* * *
И вот — прогноз погоды.
Обнадеживающий прогноз, что дождя не будет завтра — хотя, я все давно решил, и все равно поеду, и как всегда без зонта, даже если будет дождь…
Но его, слава Богу, не будет…

* * *
Утром я встал часа на 3 раньше, чем было нужно…
Но — как заведенный будильник — справиться с заведенной во мне пружиной уже не смог, а потому встал, немного пометался по дому, а потом и поехал в Брюссель — с опережением графика на 2 часа, ибо договорились мы встретиться на Гранд Пласс в 11-30, а приехал я на Гар Сентраль — центральный вокзал — в 9-30…
А оттуда до Гранд-Плас — минут десять, если на четвереньках ползти…
А я не на четвереньках — хотя скорость та же: накануне подвернул ногу и теперь выхаживаю как журавль настолько степенной походкой, что со стороны кажется, что и вовсе не хожу — а так, хромаю на обе ноги, при этом страдая от хронического геморроя…

* * *
И тут я вдруг вспомнил наш разговор с Ласло про сюрреализм…
Ну, что я о себе, о своей жизни ему говорил…
Таня — пионерка… Теперь — была в Японии. Но любовник у нее француз. Она поехала в Париж — но завернула в Бельгию… А если еще прибавить к этому, что ее муж — это мой бывший оператор. С которым я снимал свой вгиковский диплом, и который с ней познакомился много лет тому назад, но тогда — когда я уже уехал из Москвы…

* * *
Ковыляю в сторону Гранд Пласс…
Утром Брюссель всегда сонный, как неживой — и магазины закрыты. И народу никого…
Но иду… Продвигаюсь…
Только вот на Гранд Пласс не иду — я ее, эту площадь — и так наизусть знаю…
Нет, я иду в улицы, которые рядом…
«В одной знакомой улице…» — писал И. Бунин…
А у меня тут все улицы тоже знакомые — просто я не помню ни их имен, ни очертаний… И что? Я понял главное — то, что они существуют… И их выгнутые мокрые тела, и их ссадины по асфальту, и их брусчатку, похожую на рыбью чешую — все это я помню…
Иду по улице — вижу, антикварный магазин…
Так и написано — Антиквариат и галерея…
Темная витрина, на свете явно хозяева экономят — внутри полутемно…
Из дверей выходит флегматичный рыжеватый пузатый мужик, одетый крайне неопрятно. Будто только что пил кофе в кафе рядом с железной дорогой: там так трясет иногда, что кофе из чашки проливается на одежду…
Флегматичный? Нет, скорее. Сонный просто… И бородка такая — рыжая, щетиной, в разные стороны, как лучики от солнца на детских рисунках…
Между его ногами проползает древний лабрадор…
Тоже — как и хозяин — рыжий, и тоже с бородкой…
Да, приятель… Понимаю… Если бы формула «мои года — мое богатство» работала, у тебя бы был золотой ошейник и тебя рабы носили бы на позолоченных носилках…
Увы, про действенность формулы нам с тобой наврали…
Идет в раскачку — но не как самодовольный моряк, а как старик, недавно отошедший от паралича…
А тут — «Мерседес»… И не просто — а кабриолет, да еще и спортивный…
Рядом вот «Хонда» была старенькая — но нет, этому лабрадору нужен именно «Мерседес»…
Подошел он к нему и начал мочиться на переднее колесо… И так вдумчиво: и шину оросил, и диск из хрома с ванадием…
Хотел было и дверь осчастливить — но запал кончился — поплелся обратно в антикварную лавку…
А хозяин стоит, зевает, рыжую бороденку трет…
Лабрадор подошел, поднял морду и лапой тоже бороду почесал… Правда, как-то нехотя, будто одолжение делал…
Хозяин подумал о чем-то своем и пошел внутрь темной своей лавки… Лабрадор поплелся за ним так, будто был сегодня первым — и самым желанным — покупателем…
Впрочем, может так оно и было?!

* * *
Как только увидел я писающего лабрадора. Так что-то сразу всколыхнулось во мне…
Нет, не чувства, конечно — собственная моча: писать захотелось…
Но в Брюсселе с этим сложно — можно это делать только в кафе. И хотя — по закону — в кафе может зайти любой для справления различных нужд, но только зайди и спроси, где находится туалет, то так на тебя посмотрят, что до туалета уже не дойдешь — на месте описаешься… А еще говорят, что сглаз — это ерунда…
Совсем не ерунда — на себе проверено…
Иду… Смотрю со вниманием по сторонам… Эдакий шпион, составляющий в уме карту незнакомой вражеской местности, а на деле — усталый путник, у которого разрывается от внутренних страстей мочевой пузырь…
Иду и думаю…
Если в кафе идти — а они здесь дорогие — надо 2 эро выложить за стакан пива…
Опять же, пиво…
Пиво я возьму, схожу в туалет, а ведь через час выпитое пиво опять начнет действовать… И получается — некий замкнутый порочный круг, да еще и 2 эро платить надо… Это не выход — надо искать иные варианты…
И тут слышу, кто-то кому-то бибикает…
Повернул голову — вижу тихий двор, в котором два джипа обмениваются любезностями, то есть — гудками…
Типа — один другого пропускает вперед…
Мило…
Джипы уехали, а я равнодушно пошел во дворик..
Типа — я такой турист, который хочет не достопримечательности видеть, а — второстепенности, в виде двориков и прочих помоек…
Прошел вглубь — и на тебе, там идет строительство, полно народа и разной техники…
Нет уж…
Дал шагов десять назад и сделал вид, что стройкой интересуюсь — смотрю, как там все ладно, здорово и красиво…
Даже голову левой рукой подпер для значимости — эдакий мыслитель Родена, вставший со своего неудобного сидалища…
Левая рука при деле — но и правая тоже не зевает. А ширинку расстегивает…
Стою, писаю, делаю восхищенный вид, как первоцелинник, узревший первый колхозный урожай пшеницы…
Эх… Пронесло…
Слава Богу…
Вышел аккурат к фонтанчику — метров 100 от гранд Пласс…
Иду и думаю: «Времени еще час с небольшим…»
А ощущение такое, будто удрал в школе с урока и не знаешь, что с этим драгоценным временем свободным делать…
Сел на лавочку у фонтанчика…
А напротив меня — на другой лавочке — прямо шекспировские страсти…
Мужик — явный клошар, бомж: это понятно сразу по его многослойному костюму, где и свитер, и рубашка, и куртка, и еще что-то, и все это сверху обернуто грязным бежевым плащом, орет на женщину, которая по одежде — бермудам и тоненькой курточке — явно не живет на улице…
Что он орет — понять мне не дано, он же орет далеко от меня, да еще и по-фламандски…
Смотрю я на него и думаю, кого он мне напоминает?
Сам — рыжий, борода — рыжая, глаза на выкате, толстый — то ли по телу, то ли из-за многочисленных одежд… И все орет, орет… Главное, орет не глядя на женщину, а как бы в сторону…
А женщина напротив — субтильна, лицо — испуганной навсегда дурочки, но с очень выразительной мимикой: умудряется одновременно и плакать, и губы перекатывать, и кулаками водить, и подбородком подпрыгивать…
Во времена моего детства была такая игрушка из поролона: надел на три пальца и начинаешь жать, а там такие мины на поролоновом лице получаются…
Но там лицо было толстым, а у данной дамы — тощее и костистое, что говорит о еще более крутом мимическом совершенстве…
Итак. Смотрю я на эту парочку…
Он — ругается, она — плачет…
А у меня настроение хорошее — пописал же, на душе и прочем кошки не скребут — вот сижу, гляжу и благостно думаю:
— А что? Вот, он ругается и нудит… А я что, никогда не ругался и не нужил? И никого не доводил до слез? Вся разница, что я это всегда делал дома. А не на улице. Хотя, если подумать хорошенько. То и на улице иногда тоже это делал…
Ну, продолжаю наблюдать…
Мужичок на верхней ноте крика как бы застыл, будто у него подмышкой выключатель нажали, достал из плаща гору мелочи и давай ее пересчитывать…
Потом он поднялся и засеменил к газетному киоску — метрах в 10 от него…
И через полминуты возвращается с двумя банками пива Жупиллер… Одну предупредительно ставит перед дамой, другую зажимает в своей руке и садится так нежно на скамейку, будто у него геморрой или ангельский характер…
Дама перестает плакать — открывает банку пальцами с обкусанными ногтями в черном лаке — делает глоток и начинает рыдать намного безудержней, чем до этого…
Мужик обнимает ее за плечи и тоже начинает рыдать…
… Ясное дело, что я — сторонний наблюдатель, лишенный совести… Но даже и лишенные совести имеют остатки совести, которые им мешают превращаться в подлецов…
— Ладно… — сказал я себе, отворачиваясь от сладкой парочки. — Пора бы и прогуляться…

* * *
Для начала я дошел до газетного киоска — просто мне не хватало неких данных, некой бесполезной информации, которая дала бы мне понять полноту увиденной ранее картины…
В киоске сидела кореянка…
— Здрасьте… — сказал я. — А у вас почем банка Жупиллер?
— 1 эро 50…
— Дорого… — заметил я. — Мне ваше пиво по бюджету не подходит…
И пошел…
Развернулся и пошел в сторону одного знакомого магазинчика метрах в 100…
Я ж говорю, что район этот я знаю, а что есть знание без знания магазинчиков, как не юдоль слез и пустое брожение мысли?
Магазинчик держали двое — индиец и пакистанец, причем один из них был индуистом, а другой — мусульманином…
Очень разные, сами по себе, они были объединены двумя вещами: общим магазином и поверхностным знанием русского языка, который они изучали в СССР, учась в институте им. Патриса Лулумбы…
Я давно заприметил этот магазинчик: в самом центре, но как бы на отшибе, он отличался демократичными ценами и ненавязчивым сервисом, типа — тебе надо, ты и покупай…
Как-то, поговорив сначала с индусом, а в другой раз с пакистанцем — работали они всегда порознь — я засел у них в памяти, как заноза…
Оба они мне говорили «ты» и пытались шепелявить по-русски, однако цен на выпивку снижать не хотели, хотя я пару раз и предлагал…
Итак, пошел я в магазин — но для этого нужно было миновать одно кафе при очень шикарном отеле…
Отель был настолько шикарным, что у него была веранда на улице со столиками и зонтами, однако там никто никогда не сидел: богатые предпочитают пить либо в одиночестве, либо в замкнутом пространстве…
Иду, равнодушно скользнул взглядом по веранде…
А там за столиком сидит человек и пьет из банки «Гордон»…
— Неужто отель настолько опустился, что стал баночным пивом торговать? — подумалось мне… — Да… А еще мне кто-то сказал, что только у меня сейчас кризис… А кризис-то — у всех…
Ладно…
Думаю всю эту ерунду и прохожу мимо.
— Эй! — окликает меня человек, сидящий за столиком. — Рад тебя видеть!
Я остановился.
Всегда приятно, что кто-то рад тебя видеть, даже если он врет, и ты его не знаешь.
— Привет… — откликнулся я. — Сам-то как?
— В порядке…
Дежурный разговор — я уже начал набирать новую скорость — переключился на первую, вот-вот и вторая подойдет…
— Ты чего убегаешь? Иди, присаживайся!
Пришлось дать задний ход и сесть на стул…
— Ты не беги… — сказал мой собеседник. — Пусть атлеты бегают, им за это деньги платят…
Мысль показалась мне умной.
— Я не бегу. Так вот, пива решил купить…
— У индусов?
— Ну, там один — индус, а другой — пакистанец… У них…
— А ты знаешь жизнь… — похвалили меня собеседник…
Лицо — одинокого ковбоя, американская шляпа из непромокаемого войлока, настоящая — я подделки узнаю сразу. Под плащом — рубашка, одетая — как мы говорили в детстве — шиворот на выворот.
— Фред… — сказал он, протягивая мне руку.
— Алексей…
— Это ты вчера мне 10 эро дал? — спросил он меня.
— Нет… — признался тут же я. — Откуда такие деньги?
— И у меня таких денег нет… — пригорюнился Фред. — Поэтому ты мне и нравишься…
— Почему? — опешил я.
— Ну, у тебя — нет, у меня — нет… Мы очень похожи… Дай 1 эро…
— Не дам, — сказал я. — Мне еще сигар надо купить, да и пива…
— Ну, и не давай… — легко согласился Фред…

* * *
Сидели мы с ним минут двадцать и говорили о том, что наше поколение — мечтателей и идеалистов — уходит. Совсем уходит, не притворно, а по-настоящему, как кровь в песок или деньги на выпивку…
Еще мы говорили с ним о чести, которую если смолоду и не получилось сберечь, то это не повод, чтобы отрекаться от нее в зрелости…
— Ты мне нравишься… — сказал Фред. — И я хочу тебя угостить…
Он уже допил банку «Гордона» и пришел в приятное состояние благости, всепрощения и любви к человечеству…
— Пойдем в то кафе… — он махнул рукой в сторону. — И я там тебя угощу…
Это кафе я тоже знал, так же, как и его цены…
— Там стакан стоит 2,50… Ты что? Давай лучше к индусу сходим… Если ты так настаиваешь…
— Хорошо… — сказал Фред, мгновенно трезвея. — Но покупает тот, у кого больше денег. Так кто из нас идет?
Да…
Тут уж врать я не мог, а потому просто встал со стула и сказал: «Я иду. Жди»…

* * *
— Я часто стал плакать… — сказал мне Фред…
— Это ничего… — успокоил его я. — Тебе сколько?
— 48…
— А мне 50. И я тоже часто плачу…
— А почему, как ты думаешь?
— Боли много за жизнь накопилось… — ответил я. — Теперь она просто в нас не влезает — вытекает со слезами…

* * *
Мы сидели, сидели…
Я постоянно глядел на часы — надо было бежать уже, но я как бы оттягивал момент предстоящей навечно разлуки: а что такие разлуки навечно, об этом я знал — ну, не первый же день на свете…
И тут к нам подошла старушка.
— Вы не скажете. Господа? — спросила она. — Как войти в это кафе? Мне что-то захотелось посидеть и немного выпить…
— Мадам… — вдруг сказал Фред. — А вы не помните меня?
Старушка вгляделась и улыбнулась:
— Вы очень милый молодой человек… Да-да. Конечно, я вас помню… Вы еще мне сказали, что никогда не просите милостыню, вы ее просто принимаете. Да? Это были вы?
— Я… — умилился Фред, и из глаз его потекли прозрачные слезы. — Это я был я, мадам. Милостыню нельзя дать в пустоту — нужен тот, кто ее примет, возьмет. Из дающего и берущего неясно, кто важнее и отважнее…
— Отважнее — тот, кто берет! — резко отрубила бабушка и снова тихо улыбнулась.
— А это — Алексей… — представил меня Фред. — Он был русским.
Я встал, шаркнул ножкой и поцеловал бабушке руку…
— Ах… — зарделась она. — Вот он, истинно-русский… Настоящий… Джентльмен…
— Джентльмены в Англии, мадам… — робко заметил я.
— Ах, молодой человек. Мне 86 лет, и поверьте — я знаю, о чем говорю…
— Мадам… — засуетился Фред. — Я хочу для вас спеть…
И он затянул песню Азнавура «Богема»…
— А… Боэм… А, Боэм…
Я понял, что пора уходить…
Расцеловался троекратно с Фредом — он разрыдался…
Поцеловал руку старушке — и опять она сказала — «О… Веритабль рюсс… Настоящий русский…»
И — побежал в сторону Гранд Пласс, приволакивая за собой непокорную левую ногу…

* * *
Таньке я припас нехитрые подарки…
Открывашку прикольную — там Адам и Ева и с анатомическими деталями…
Ну, и настоящую коллекционную баварскую кружечку — я ж знал, что чем меньше, тем лучше — ей все это тащить в Москву…
Открывашку она вытащила на стол в кафе — ну, все как-то замялись. Уж очень она неприличная…
А потом она глянула в пакет, увидела кружечку и вдруг решительно сказала:
— Это мой подарок. Это — мое. Никому не покажу…

* * *
Думаю, что остатки того дня — это тоже мой подарок…
Только — мой и мне…
А потому я тоже, как Танька, никому его показывать не собираюсь: что-то ведь должно быть тайным…
1 сентября 06

Отметить: Только половина дня

Материалы по теме:

Луч солнца! Луч солнца золотого был до такой степени ослепительно ярок, что смотреть на него, не прищурившись, не возможно было даже сквозь закопченное стеклышко.
Холод собачий Старший лейтенант Саня Хорин служил в ближнем Подмосковье. Он это делал не один, а вместе с изрядным количеством офицеров, мичманов и матросов, объединенных зоной военного городка и территорией воинской части.
Жизнь — дорога Памяти Сергея Довлатова На закате империи брат числился в жд техникуме на отделении «Вагонное хозяйство». Отличником учебы не был по причине некачественного разливного пива и дурного влияния среды.
Комментировать: Только половина дня