Три вечные темы

Три вечные темы

Три вечные темы
С самого детства меня почему-то буквально притягивали несколько тем: каторжники, сумасшедшие и самоубийцы… И все три темы, как на грех — были запретными…

Ну, да — это же не темы для светских бесед или пустяковых заигрываний — а темы… Ну, такие вот — что и поговорить на них — кроме как с самим собой — и нельзя…
Тогда мне стало любопытно — а почему меня притягивают к себе именно эти темы? Потому, что запретные — или другие причины есть?
И я стал думать…

* * *
Ну, тема каторжников — понятно, откуда она взялась: я родился в России второй половины 20 века, а при том, что вся его первая половина состояла, в большинстве своем, из каторжников и каторжанок, зэков и зэчек, Соловков и Бухенвальдов — нет ничего удивительно, что пытливый детский ум пытался, как можно больше узнать о том, что предшествовало его рождению…
Сумасшедшие заинтересовали меня потому, что мальчиком я был книжным, и не только смотрел, скажем, на картины Ван Гога в репродукциях — но и читал о том же, скажем, Ван Гоге книжки… И не только о нем — но и о других известных и знаменитых представителях изобразительных — и не только — искусств…
Там как-то получалось, что Ги де Мопассан, скажем, свихнулся полностью, а вот тот же Ван Гог — хоть и не полностью, но ухо себе успел отрезать бритвой — и даже на эту тему картину написать тоже успел…
Но что ж все на западной почве примеры искать? Наша, российская история была тоже не из бедных на великих безумцев…
И — создалось у меня уже тогда такое впечатление — что народ как-то уж очень смаковал безумие великих, с каким-то садистским удовольствием и злорадством…
Скажем, при упоминании имени Достоевский алкаш в пивной, изначально ничего не читавший, кроме кружек и бутылок — поднимал мутные глаза и говорил:
— Чокнутый… Он… этот… Падучей страдал…
Мало кто вообще разбирался в творчестве того или иного писателя, художника, и поэта — зато хвори его — от падучей, наследственного сифилиса до полного предсмертного кретинизма — знали все: будто не книжки тех авторов публиковали, а их истории болезней, совершенно не охраняемых врачебной этикой…
Я думаю, что в народе всегда было подсознательное ощущение мировой справедливости, которая выражалась в постулате: «Высунул нос? Получи по носу!»
Ну, да… Все живут — как живется, а эти самые творцы выпендриваются, считают себя, чуть ли не богами в человечьих шкурах: короче, высовывают из общего ряда свои носы, по которым они потом и получают в виде шизофрении и прочих сомнительных прелестей…
Я уже в детстве ощущал в себе тягу к творчеству, а потому как путник к ручью — тянулся ко всем моим предшественникам, которые заплатили стандартную по мирским меркам цену за таланты — безумие и медленное схождение в ад…
Да…

* * *
Но если первые две темы — точнее, моя тяга к ним и интерес — ясны, то вот самоубийство…
Ну, отчего оно может вызывать интерес в маленьком мальчике, от которого взрослые хоть и не скрывают самого факта смерти, но как-то и особенно не дают приблизиться к реальности ее…
Ясно, что я не был царевичем Гуэтамой — а потому никто ночью не срезал увядших цветов, чтобы утром я видел только живущее, а не тленное и смертное…
Однако — вспоминаю, что умирала там какая-то родня, но я не только на похоронах ни у кого никогда не побывал, но и о самих фактах смерти говорилось как-то стыдливо, тихо и с разными отговорками — типа, дядя Юра уехал в длительную командировку, из которой — скорее всего — уже никогда не вернется…

* * *
…Уже потом, лет в 11 я узнал, что мой родной дядя — брат папы — покончил с собой: взял — да и повесился…
То есть, он не сразу взял — его как бы жизнь к этому подводила…
Был он — красвец-мужчина, франт, блестящий и удачливый инженер, любимец женщин и начальства…
Еще перед войной он женился: у него была прекрасная любящая жена и трое совсем маленьких детей…
Ну, а потом — война, эвакуация… Главное, я так и не понял, куда уж их там эвакуировали — только вот плыла его жена и трое очень маленьких детей на пароходе — а дядя Володя тем временем в Москве руководил чем-то вроде НИИ — который тоже собирались эвакуировать, но совсем даже не на пароходе…
Да, в НИИ понимали — что пароход нечто зыбкое, ненадежное…
Наверное, уже к тому времени они узнали, что тот самый пароход, на котором плыла семья дяди Володи — был потоплен и все его пассажиры — погибли: ну, кто утонул, кто просто — от переохлаждения…
Да…
И что ж? Тогда и повесился дядя Володя?
Жизнь же намекала, вроде — ну, чего тянуть волынку? И повод у тебя настоящий есть — так покончи с собой! А?
Нет, дядя Володя на такую провокацию не купился, а, поплакав и постенав месяца с два — и то, в рабочее время, ибо другого у него просто не было — взял, да и женился по новой…
И опять попалась ему женщина милая, красивая, нежная…
И опять — будто по схеме — трое очень маленьких детей, но война уже кончилась, на пароходах никто не плавает — живут тихо, душевно, работяще…
И тут — ну, вскоре после войны — жена этого неудачливого дядя Володи заболевает воспалением легких…
Главное, не торопись она заболеть — а так, пусть и заболела бы, но уже тогда, когда в СССР появился пенициллин, разработанный иностранцем Флемингом — и жила бы себе, в ус не дуя и даже почти не кашляя…
Ан, нет… Тороплива оказалась супруга дядя Володи — заболела, аспирин ей не помог — вот от воспаления легких она и умерла, оставив безутешному мужу в память о себе — обручальное кольцо и трех очень маленьких детей…
Этих детей потом почему-то все называли «тройняшками», хотя и лет они были разных, да и внешне не сильно походили один на других: ну, да — там был один мальчик и две девочки… Если я не ошибаюсь, одна девочка — Наташа — была старшей, следом за ней был мальчик Андрей, а уж потом — и вовсе маленькая — девочка Таня…
Ну, у дяди Володи опыт вдовства уже был — так что он опять не слишком долго думал, а — женился в третий раз…
…Вот, часто говорят, что Бог Троицу любит…
Может, Бог и любит… А вот дядю Володю с его тройняшками, он явно уже разлюбил к тому времени… И не то, чтобы полностью лишил его рассудка — а вот объективности и элементарного вкуса — точно лишил…
То есть, если первые две жены у него были тихие и верные красавицы, то третья жена была страшна внешне, вульгарна — внутренне и характер подстать: скандальный и стервозный.
Ну, прожили они так несколько лет в постоянных скандалах, и стала жена дядю Володю обвинять не только во всех смертных грехах, как уже делала до этого — а в самом, на ее взгляд, страшном мужском грехе — импотенции…
Ну, он и сам, наверное, какие-то в себе намеки на это несчастье ощущал — потому и поплелся к врачу, который уж не оставил никаких, даже последних надежд на избавление — а сразу как отрубил: «Импотенция…»
И — для пущей убедительности, что-то еще непонятное загнул по латыни…

* * *
Вот, есть как бы запретные темы в литературе и обществе — собственно, я с этого наблюдения и рассказ начал…
То есть, не те — уж очень кем-то запретные, а — запрещенные самим собой, будто произнеси ты это слово или поговори о понятии — оно тебя и настигнет, как родовое проклятье…
А вдуматься — ну, и что?
Импотенция…
На мой взгляд — перелом позвоночника куда как неприятней…
Или там — после инсульта на тележке кататься и мычать что-то, даже самому себе не слишком понятное…
Ну, да…
Я знаю, что вообще в нашей культуре, и в нашей цивилизации в частности — фаллическая символика была развита очень бурно, не сказать бы — навязчиво.
И что?
Фаллос — это такой же орган, как другие — только бить молотком по нему не рекомендуется — тогда как по пальцу, скажем, хоть и тоже не рекомендуется — но иногда и попадает…
Но вот что мне интересно — именно эта сама фалличность нашего мира, когда гордиться надо не талантами, не возвышенным видением прекрасного — а крепостью своего фаллоса, мышц и толщиною кошелька.
Ну, да, эдакая вопиющая материальность, нарочитая такая, беспардонная…
Хотя — был в истории момент, когда что-то стало перестраиваться — но опять же, как-то уродливо и слишком навязчивая…

* * *
Не любят теперь вспоминать о первых христианах …
Нет, любят говорить, как их львы жрали и как пытали их нехорошие римские язычники — а вот о том не говорят, что именно у первых христиан был явный протест против этой самой фалличности мира, его фаллилизации и его же офалловосприятия…
Язычество — оно внушало человеку, что кровь живого мяса и запах дыма над тушей быка — это реальный мир, не подверженный изменениям и не имеющий вариантов.
Какие такие варианты, когда мир — это то, что от твоей лошади — до горизонта, женщина твоя — даже против ее же воли, а ты силен — если умеешь убивать первым, хоть и не без подлости…
А тут пришел Христос и сказал:
— Ну, ребята, не все золото — то, что блестит, и не вся реальность в том, что кажется…
И еще, конечно, он слегка рассказал о грядущем Страшном суде — без деталей, но основательно /детали потом уже придумали голодные монахи, ненавидящие все человечество лишь за то, что оно отнимает у него ту еду, которую они, монахи, смогли бы съесть… Оттуда и сковородки в аду, и растительное кипящее мясо — на голодный желудок только так и мечтается/…
Короче, пришел Христос, его быстренько распяли — но народ запомнил слова и про Суд, и про относительность реальности.
А коли так — до фаллосов ли теперь? Совсем даже не до них… И вообще — ну, ясное дело. Раньше плодиться и размножаться в хороших домах было принято, а в этом деле — точно, без фаллоса обойтись трудно — вот его и воспевали, как символ плодородия и достатка…
Но раз — все иллюзорно? Тогда зачем вообще размножаться и плодить химеры временного мира?
Вот первые христиане и плюнули на все плотские утехи и стали ждать Страшного суда в полном целомудрии, ибо не половой акт считался у них грехом, но — рождение любого живого человеческого существа… А поскольку как-то в те времена планированной рождаемости не было — так решили и вовсе не блудить, чтобы уж не рожать новых несчастных не просто так — но с полной гарантией.
Потом, конечно, это приняло еще более извращенные, чем в первое время формы — и уже не рождение стало почитаться грехом, а сексуальные отношения постыдными, хотя рожать — как выяснилось — опять стало почетным и правильным… Особенно — в хороших домах…
Короче, полный сумасшедший дом у нас, а не история…

* * *
Дядю Володю — пережившего смерть своих двух жен и трех очень маленьких детей — новость не то, чтобы совсем оглушила, но — огорчила, без всякого сомнения…
А в огорчении чего человеку надо? Утешения, конечно же…
При этом — каждый понимает, что смысл утешения — в откровенном вранье, но все равно — пусть и врут, это же ложь во спасение, а не ради издевательства или корысти…
Хотя вот… Помню, как-то раз — уже во взрослом возрасте — шел я в метро, а там, у входа, нищий сидел — безногий и довольно неухоженный.
А у меня мелочь была — и я решил с нищим ею поделился…
Он на меня посмотрел снизу вверх и вдруг сказал:
— А у меня тоже когда-то были ноги, я был такого же роста, как и ты…
Я понял, что надо что-то ответить…
— Верю… — сказал я. — Может, ты еще и выше меня был — тоже верю…
Хотя, судя по плюгавости этого типа — и при ногах, и на коньках даже — больше 165 см. он никак не тянул…
А он вдруг зло глянул на меня:
— Ага, веришь ты… Еще скажи, что ноги у меня завтра отрастут…Тоже веришь?
— Вообще-то — верю. Чего только на свете не бывает? — ответил я — как мне тогда казалось — очень философски.
Ох, и начал же материть меня этот нищий — да с такой ненавистью.
— Глядите… — кричал он. — Глядите все на эту сволочь! Я к нему — за утешением, а он ко мне — с фигой в кармане! Братцы! Дайте ему в ухо, кто-нибудь — и считай, грехи многом и спишутся…
Я по уху совсем не хотел получать — тем более, ради списания не моих, а чужих грехов — а потому быстро юркнул в метро, кинул «пятак» и бойко так, даже чересчур бойко — поскакал вниз по эскалатору…

* * *
Итак, дядя Володя нуждался в утешении — именно за ним он и потащился к своей последней, третьей жене…
Она молча его выслушала, а потом сразу и сказала весьма деловитым тоном:
— Короче, по вторникам, пятницам и субботам лучше тебе приходить домой часам эдак к девяти вечера, не раньше…
— Почему? — удивился дядя Володя.
Ну, он же за утешением шел и ему подумалось, что именно по этим дням его любимая жена будет готовить очень вкусные обеды и ужины, а он — дышать свежим воздухом — который от импотенции, правда, и не помогает — хоть обдышись им совсем — однако, и ничего плохого всему организму, в целом, тоже не делает…
— А потому… — подбоченилась его жена. — Я еще женщина молодая, в соку — и мне нужно любовников принимать дома, а не по подворотням… По подворотням я в молодости могла — а теперь нет: я ж дама-то замужняя.

* * *
Казалось бы — были беды уже в жизни дяди Володи — и не этой чета.
Ну, послал бы он свою уродливую жену — и дело с концом…
Но — нет…
Пошел он в свой кабинет, сел и написал записку:
«Ее я прощаю. А детей пусть воспитает государство!…»
Вот, написал он эту ахинею, потом пошел на чердак их дома — и быстренько повесился…

* * *
Да… Ну, она была — рада-радехонька…
А как же?
Детей засунула в детдом и стала отдаваться страстям в отдельной квартире, куда вскоре прописала какого-то местного Дон Жуана — механика с цементного завода…
Папа не без язвительности рассказывал маме, — а я ж подслушивал все их разговоры — бил механик эту бывшую жену дяди Володи страшным боем.
Ну, впрочем — и говорил он без сожаления, да и я как-то все про тройняшек вспоминал — они у нас иногда на даче появлялись, из своего детского дома…
И — что б я и как своей маме ни сказал — даже совсем не грубое, на мой взгляд — они потом мне вставляли:
— Как ты можешь с мамой так говорить? — шипели они на меня. — Это ж твоя мама…
Слово «мама» они говорил так, как слово Бог я никогда не сумею сказать — хотя, очень и хотел бы…
А вообще — уже много лет спустя я узнал, что старшая — Наташа — стала учительницей в начальных классах и забрала к себе своего брата с сестрой…
Только вот как-то косо у них пошло: Андрей — спился годам к 30, а Таня — стала чем-то вроде школьной библиотекарши — хотя, замуж и вышла, но крайне неудачно, как говорили…
Впрочем — всегда так говорят — послушать, так весь мир женится или выходит замуж — неудачно… А ничего — живет еще как-то, курилка…

* * *
Узнав о самоубийстве дяди Володи, я уже иначе стал относиться к самоубийству, как к теме — то есть, мне показалось понятным, что племянник самоубийцы постоянно интересуется этими самыми самоубийствами.
Но — так мне показалось на какое-то время, и я потом довольно быстро разочаровался в этом ложном откровении…
Ну, да…
Я об этом дяде Володе с десяток лет и вовсе слыхом не слыхивал, однако мысли уже были… Ну, а что до генетики — оно, может, все и так, хотя слишком для меня тогда было путано…
А потом вот случилась одна незначительная история, которая мне помогла ответить на некоторые вопросы…

* * *
Учился я в математической школе — и, как было то положено, учился не из-под палки, а с огромным интересом и верой в свою если и не гениальность, то в возможность решить Великую теорему Ферма примерно к девятому классу…
Ясно, что у меня и знакомые были такие же отмороженные, как я — читали книжки, решали задачи, копались в теоремах и рассказывали такие анекдоты, в которых самыми смешными словами являлись «предел» и «логарифмическая линейка»…
И вот — я отчетливо помню, мне было лет 13 — по Москве пошел слух, что на вступительных экзаменах в Физтех произошло ЧП…
То есть, и сам Физтех по тем советским временам — эдакий российский Гарвард — был ЧП, но вот именно в том году на вступительном экзамене была дана задача, — которую решило всего 3 человека, а остальные ее не решили и были сразу отсеяны…
Трагедии нет — но получалось, что всего три абитуриента могут поступить в институт — да и то, если сдадут все остальные вступительные экзамены…
Если честно — сложности ректората меня как-то совершенно не трогали… Скорее — заинтересовала сама задача…
И не ее смысл или что-то, а то, что она просто не имела решения… Не решалась она, эта задача — в этом, собственно, и состояло ее решение: просто доказать, что именно эта задача и не решается…
Казалось бы — ну, подумаешь, откровение?
Задача не решается? Очень хорошо… И забудем о ней…
Но не мог я забыть — а стал все больше и больше думать…
И выходило, что Бог нам дает жизни, как задачи — и уже нам предстоит их решать, эти жизни, эти задачи… И находить свои ответы, и создавать новые теории на этих ответах…
Главное, мы изначально — как и те абитуриенты Физтеха — уверены, что данная нам задача имеет решение… А вот если решение в том, что решения попросту нет, нет ответа, кроме того, что — нет этого самого ответа?!
Те, трое отличников, что поняли — ну, те, из Физтеха… Их было всего трое — хотя поступали сотни…
Но только трое пересилили гипноз авторитетной приемной комиссии, покопались слегка и все поняли…
А если и в жизни — так же?
Самоубийцы — это кто? Гении, разгадавшие игру миров? Они не кружат, не бегают — а смело проводят прямую между двумя точками: точкой жизни и точкой смерти — и еще говорят, что чем линия короче, тем потери времени — меньше…

* * *
Наверное — в этом я могу уже теперь признаться — три запретных темы являлись — да, и являются для меня — основными в бытии…
Быть каторжником можно и в свободной жизни: та же камера, хоть и с цветами, тот же паек — пусть даже с паштетами и сыром, то же вечное ожидание свободы, которая — и ты понимаешь это все отчетливей — скорее всего, никогда и не наступит…
Быть безумцем? Ну, сама жизнь — это уже безумие, а потому тут, как ни крути — но с годами ты становишься безумцем обязательно — и, чем больше ты дивишься безумию мира, тем и становишься в нем большим безумцем…
А вот самоубийство…
Я себе резал вены на руках — да так, что перерезал пару сухожилий…
И сонную артерию на шее — тоже резал: недорез оказался всего в 3 мм…
И травился я — не как барышня, а уж так — по-настоящему… Правда, видимо не так и не тем…
Я — каторжник уже и безумец — на что вправе рассчитывать? На милую старость в окружении внуков и рождественские песни в слуховой рожок?
Каторжник — он всегда думает о воле и хочет на волю.
Безумец — этот тот, кто на волю уже почти вырвался: он тот самый каторжник, душа которого вылетела за решетку…
Самоубийца? Это тот самый безумец, которому уже мало утлого неба — ему нужна вселенная: здесь и сейчас.

* * *
Нет, это не гимн самоубийству…
Это просто — размышление над тем, что я — возможно — когда-нибудь совершу…
Но не как дядя Володя — чтобы забыть о своем бессилии.
А — как я — желающий вспомнить о своей бесконечной силе…
Как бы то ни было — если я пойду потом на самоубийство, то потом обязательно расскажу об этом уникальном опыте.
Правда, это будет уже в совершенно иной жизни…
Если, конечно, будет вообще…
Дек. 05

Отметить: Три вечные темы

Материалы по теме:

Бусидо Пока мы с Володей ехали в ту Тмутаракань, где проходило новоселье — и о чем мы с ним только не говорили… Облегчало дело то, что мы знали очень много народа — то есть, общую тему найти было для нас даже не игрой, а развлечением…
А если завтра умереть? Мысли о смерти у меня начались еще в детстве… Ну, как только я понял, что существует смерть — я начал сразу о ней думать: детские мозги просто необходимо постоянно набивать ненужными мыслями, что я и делал… Итак, смерть…
О судьбах собачьих… У одного из племянников моей знакомой есть собака, самая наидворяннейшая, он её щенком взял. Ну, шавка и шавка, но влюблена в него просто до умопомрачения.
Комментировать: Три вечные темы