Великое молчание

Великое молчание

Великое молчание
Великое молчание

Северный Урал. Лето. Всего несколько месяцев страна живет без Сталина. Ничего не случилось вопреки страхам многих. Не обрушилось небо, и не погасло солнце. Оно все также выплывало по утрам на востоке тайги, и, отстояв свою длинную северную вахту, закатывалось за противоположную лесную кромку.

И река текла в том же направлении, играя холодными бликами, и дикий зверь пил по утрам парную, настоявшуюся на звездах воду.

В один из таких летних дней по единственной улице лесного поселка, запыленной и безлюдной, лениво ходил местный киномеханик Жора Арцимович, и прибивал к заборам афиши. Они — афиши эти — серые, мятые, из упаковочного картона. Но отменно-красивым почерком выведена на них следующая надпись: «Великое молчание! Фильм о похоронах И. В. Сталина. Явка строго обязательна. Комендантский контроль».

Приколотив три афиши, Жора полюбовался на них своими нагло-выпуклыми глазами и, шаркая ногами, забивая себе ноздри пылью мягким плюшем устлавшую улицу, сгорбясь, поплелся в контору.

По совместительству с прогоном фильмов для местного населения Жора состоял еще писарем при суровом, толстокожем коменданте, потому что в молодости закончил два курса юридического факультета, правда никому неизвестного, и обладал великолепным, почти каллиграфическим почерком.

За два последних качества грозный комендант и держал плутоватого пьяницу при себе.

И еще за то, что, мотаясь в район для обмена фильмов, Жора неизменно ухитрялся доставать для жены коменданта модные шмотки и даже какие-то трофейные безделушки, якобы, из Германии.

— Вот фарфоровая нимфа из музея Гамбурга, — таинственно говорил Жора, ставя на комендантский стол изящную статуэтку русалки, сидящую на позеленевшем от времени прибрежном камне.

— Врешь, пьяная морда! Это кто же из нашего захолустья грабил музеи Гамбурга? — недоверчиво спрашивал комендант. — У нас всего один человек до Германии дошел, и тот буду я! Понял? Изворотлив ты, Жора, как иудист проклятый, живучесть у тебя ихняя…

— Я не еврей, товарищ капитан! — обычно при этом говорил Жора

— А кто же ты, сукин сын? Я разве личного дела твоего не знаю? Жертва шестого параграфа…

— Бери выше! — таинственно говорил Жора и указывал сухим пальцем куда-то вверх, но никаких пояснений к этому обычно не следовало.

В час, означенный в афише, зрители потянулись в клуб. В основном это были репрессированные немцы, перевоспитывавшиеся здесь от греха национального происхождения. Был такой великий грех в передовом советском обществе, пропагандирующем на весь мир братство народов.

Отказаться от кино, разумеется, никто и не помыслил.

Переход отца всех народов в потусторонний мир — вещь нешуточная. Того гляди, самого тебя вслед за ним отправят. Жизнь человека в те времена была не дороже жизни таежного комара. Прихлопнут и тотчас забудут. Не расслышат писка, на мокрое место не посмотрят.

В клубе к просмотру киношедевра выскоблили песком дощатые полы, закрыли черным покрывалом единственное зеркало в раздевалке, согнали с экрана — простыни назойливых мух.

Перед началом сеанса киномеханик Жора, по случаю траурного фильма, соорудил у себя в кинобудке поминальный стол.

На трапезу были приглашены два его неизменных собутыльника — почтальон Иван Пинчук, сын ростовского кулака, высланного сюда еще мальчишкой в эпоху коллективизации со всей семьей, рыжий, хромой обжора, повредивший ногу на лесосплаве, и оттого переведенный на легкую работу, и учетчик Ким, худой, тонконогий и бледный как весенний комар, тоже неведомо как очутившийся по своей корейской национальности в стане «врагов народа».

Ким, не смотря на тщедушность, мог поглотить огромное количество еды и любой жидкости, содержащей хоть грамм алкоголя. При этом он добродушно скалил желтые и крупные, как у лошади, передние зубы.

— Ну, братцы! Помянем вождя! — предложил еще до фильма рыхлый отечный почтальон, поднимая стакан со спиртом. — Как говорится — пусть земля ему будет пухом, да не подымется он во веки веков! Лежи спокойно, дорогой вождь, отдыхай от трудов.

— Зачем так сказал? — нахмурился Ким. — Нехорошо про отца думаешь. Мавзолей ему могила. С товарищем Лениным беседует. Две головы — одна другой умнее.

— Заткнись, хо-ши-минь твою мать! Он семью мою обидел, — скрипнул зубами почтальон. — Две коровы, лошадь выездная, лошадь рабочая, маслобойка… Все в колхоз отняли, псу под хвост… А мы здесь в тайге гнием. За что спрашивается?

Хозяин кинобудки, Жора, тоже приложился к спирту. Глаза его подернулись маслом, кудряшки на голове свалялись, на кончике носа повисла капля пота.

— Вот что, друзья мои, — торжественно обратился он к собутыльникам, вешая на морщинистую загорелую шею сумку почтальона. — Вы поминайте добрым словом любимого вождя, а я пошел билеты зрителям продавать. Там зал битком! Выручка хорошая будет! Здорово я припугнул их насчет комендантского контроля? Сам придумал. Товарищ капитан в отъезде пока. Но я же его заместитель.

— Стоп! — вскинул руки почтарь. — Жорж? По моим сведениям фильм о похоронах товарища Сталина демонстрируется советскому народу бесплатно. Во всех кинотеатрах страны…

— Какой немец советский народ? — хмыкнул Ким, глотая соленые грибы, как удав мышей. — Он вредил и будет вредить. Такая эта уж нация! Немца никогда не перевоспитаешь!

— Ты прав, Ким, — живо отозвался Жора. — Они меня тоже раздражают. В избах у них чисто, печки белят, дворы метут. Даже дрова у них одной длины. Это первое. А во-вторых, я же вам утробам ненасытным, угощение на свои кровные выставил. Пусть возместят убытки. С товарища Сталина, как говорится, уже не стребуешь. Прошения на тот свет не принимаются, согласно учению материализма и круговорота воды в природе.

— А вдруг враги народа жалобу куда-нибудь напишут? — высказал предположение Ким. — Писать они по-русски умеют. Законы тоже не хуже нашего знают.

— Не волнуйтесь, друзи мои! Любое ихнее письмо я на почте перехвачу, — заверил Пинчук. — Валяй, Жора, пощипай фашистов! Чего их жалеть…

Киномеханик сошел из своей отдельной будки в зал, и начал взыскивать деньги за предстоящий фильм. Причем билеты, как полагалось по инструкции, не выдавал. Люди понимали, что их открыто грабят, но все настолько свыклись с унижениями, что ропота, даже малейшего не последовало…

Но вот фильм начался. Экран осветился начальными кадрами, взвыли динамики. Мухи с перепугу шарахнулись по сторонам, и забились в темные углы зала, представлявшего из себя длинный барак, с засыпными стенами. До войны здесь располагался один из лагерей знаменитого ГУЛАга.

Клуб являлся цехом, где изготовлялись деревянные приклады для автоматов. Их делали из старых свилеватых берез, обладавших почти железной крепостью.

По экрану, как бесчисленные реки, потекли толпы убитого горем советского народа. Процессии, колонны, очереди… Они начинались, казалось, в самых отдаленных уголках громадной страны — тундре, степях, на берегах пресных и соленых морей и озер, в глубине шахт и станций метро… Осиротевшие народы шли простится с остывшим телом вождя. Обильно капали слезы и никли головы.

Оглохнувшие мухи скоро вернулись на экран и бестрепетно бегали по рябому лицу покойника и его знаменитым усам. А он, величие которого недавно не вмещалось, казалось, и во всю Вселенную, лежал теперь в маленьком, тесном гробу и представлял из себя самого заурядного покойника. И невозможно было в это поверить. Неужели у всеобщего тлена не бывает исключений? Что уж тогда говорить о простых людях. Безжалостно тешится смерть и богата ее нива.

Поселенцы добросовестно погоревали вместе с таджиками и студентами, писателями и композиторами, генералами и молотобойцами, а затем нетерпеливо стали посматривать на часы, ожидая конца скорбного фильма.

Но час проходил за часом, музыка все выла и выла, толпы осиротевшего народа на экране отнюдь не редели, слезы и скорбь не иссякали…

Днем люди уже отработали в тайге положенное время, вернувшись домой еще не поужинали, у многих было и свое небольшое хозяйство, и все это многочасовое пребывание в клубе уже напоминало пытку.

Кто-то из мальчишек, валявшихся на полу прямо у экранаи сомлевших от однообразия, по приказу родителей сбегал в кинобудку и принес убийственную весть: документальный шедевр будет длится на экране пять часов.

Это вам не шутка, это прощание с самим товарищем Сталиным!

Такого мертвеца еще вовек не хоронило человечество!

Мы не знаем, как погребали фараонов, но слез было пролито несомненно меньше! И сколько людей покончило с собой, отчаявшись жить без вождя — тоже неизвестно!

Поселенцы приуныли. Но попробуй встань со своего места и покинь зал точно это рядовой фильм о любви свинарки и пастуха. Это было равносильно приговору самому себе. Сиди и горюй сколько определено тебе свыше. Мало тебя власть носом в грязь тыкала, вот еще одно изощренное наказание!

А в самой кинобудке, между тем, продолжалась попойка. Но Жора, ушибленный спиртом, пошатываясь, исправно менял на узкопленочном проекторе бобины пленки, чутко прислушивался к стрекоту аппарата, к подрагивающей петле целлулоида.

В районе пригрозили: если порвешь фильм, или пожжешь ленту — с тобой поговорят в другом месте… Там, где знают всю твою еврейскую подноготную.

И не прерывалось на экране шествие убитых горем чукчей и пионеров, министров и ткачих. Билась в истерике украинская колхозница. Промокла от слез куцая борода аксакала.

Одно наводило тоску в кинобудке — кончались выпивка и закуски. Почтальон и учетчик Ким уже посматривали на Жору не любезным, но требовательно-голодным взором. Душа требовала вечного праздника. Выручка от фильма была пропита.

— Друзья! Да не смолкнет веселия глас! — торжественно произнес киномеханик, заряжая в аппарат последнюю катушку пленки. — Имеется гениальная идея!

— Какая? Растолкуй?

— Люблю я евреев! Башковиты все до одного… Я глупого еврея еще от рождения не видал.

— Спасибо, интернационал! Сейчас все увидите.

Едва на экране мелькнул последний слепой кадр, и по залу прошел вздох облегчения, как Жора ворвался в клуб и, утвердившись на пьяных ногах заорал:

— Куда? Сидеть! Всем оставаться на местах. Вопрос у меня к вам имеется. Понравилось кино? А? Не слышу.

— Спасибо, Георгий Абрамович! Душевный фильм, премного благодарны. Скорбим, как и все. Как жить дальше не знаем. Будто щенки слепые теперь. Встаешь утром, не знаешь в какую сторону идти.

— А где слезы? — язвительно и грозно вопросил Жора, мутными взором шаря по клубу. Слез, действительно, не было. Они появившиеся, было, в начале фильма у некоторых сострадательных женщин, давно просохли.

Жора продолжал ползать по залу гневным взором. Многие под этим взглядом даже начали креститься, будто перед ними стоял не обыкновенный пройдоха, а сам дьявол. Впрочем, писаря ссыльные немцы боялись не меньше самого коменданта и всячески старались ублажить его.

А то ведь он мог и не выдать какую-нибудь разрешительную бумагу, заполненную его искусной рукой. Подлец, пьяница, проныра, а почерк имел — куда там князю Мышкину!

— Где слезы? Где стоны и горе? Где скорбь душевная и мука смертная? — продолжал бесноваться писарь. — Товарищ Сталин жизнь за нас отдал, а вам сволочам нерусским хоть бы хны! Я заставлю вас простится с вождем, как полагается. Шпионы, диверсанты. Т-а-ак, смотрим фильм еще раз. От начала до конца. Внимательно! Иначе занесу в особый список… Немцам приготовить за кино деньги. Остальным народам мира, обитающим на данной территории, разрешаю смотреть фильм бесплатно.

Так в этот день начался повторный просмотр кинонекролога о земном боге. Чтобы угодить грозному киномеханику люди начали плакать.

В аппаратной же пьянка возобновилась с новой силой.

И скоро зрители, смотревшие на экран по жестокому принуждению поняли, что киномеханик теряет контроль над ситуацией. Отдельные части фильма то повторялись, то шли не по нумерации, звук рвался, вибрировал, напоминая временами жалкое мяукание.

В одном месте лицо Сталина скукожилось, гроб будто приподнялся в его ногах, намереваясь вывалить вождя в зал. Женщины заверещали от страха. На следующем кадре гроб выпрямился, но Сталин шевельнул рукой. Страх витал над рядами.

Вскоре аппарат и вовсе заработал вхолостую. В кинобудке все заснули. Зрители один за другим на цыпочках начали покидать клуб…

Уже была летняя ночь. За поселком рокотала гроза, и легкие вспышки молний вдалеке, где тайна смыкалась с горизонтом, напоминали взмахи крыльев огромной хищной птицы, попавшей в западню. По улицам бродили коровы, козы и прочая живность, оставшаяся без хозяйского присмотра…

На утро прибыл в поселок сам товарищ комендант. Кто-то пожаловался ему на вчерашнее происшествие. Действия товарища капитана были решительны и непредсказуемы.

Он тотчас направился в клуб, где продолжали храпеть собутыльники, самолично избил всех до одного в кровь, и приказал Жоре, валявшемуся у него в ногах, и вымаливающего прощение, создать новую афишу, и прокрутить фильм заново в выходной день.

Через два дня люди опять потянулись в клуб. Денег в этот раз за просмотр не брали, и Жора был трезв, как младенец. Опять выла скорбная музыка, и шли бесконечные цепи почерневших от горя трудящихся, половину из которых зрители успели запомнить в лицо.

В первом ряду, сложив ноги калачиком, сидел грузный комендант, а по обе стороны от него в полном составе местное начальство. Приказа рыдать в этот раз не поступило, но зрители на всякий случай усердно терли глаза.

Отметить: Великое молчание

Материалы по теме:

Процент любви Осень 1941 года… Уже несколько месяцев идет Отечественная война. Немецкая армия фокусирует свои бинокли по храмам Москвы. Огромная страна, смятая мощью первого удара вермахта, начинает оправляться от шока.
Что мы хотим сохранить? — Ах, как мило, что вы сохранили эту вещицу! — сказала приятельница, увидев у меня дома на полочке старенькую, поцарапанную пером чернильницу-непроливайку.
И долгий век, и краткий миг… Солнечным и весенним утром он, доктор Берг, дожидаясь своего поезда, неспешно гулял вдоль перрона уральской станции Соликамск, и еще не подозревал, что навстречу ему неумолимо двинулась и его судьба.
Комментировать: Великое молчание