Владимир Цыбин: Годы, Военнопленные

А карусель летит все быстрей,
кружит лошадок и снегирей,
а карусель несется назад,
мимо земли, где братья лежат,
мимо сполохов, мимо звезд,
мимо маминых, горлом, слез,
мимо дней и лун… И, звеня,
кружит, кружит, кружит меня!
Стой, карусель, стой, память моя!..

Цыбин

Цыбин

Цыбин

Библиотечка избранной лирики,
М., «Молодая гвардия», 1965

ГОДЫ
Я остановился перед своею памятью,
молча остановился, как перед папертью,
и, всматриваясь в нее, где я жил давно,
еще отходчивый на добро,
где я жил в дали невнятной,
еще незнаемый, за триста земель…
Как будто попал я на карусель —
и все раскручивается обратно!..
Моя карусель догоняет годы,
и я увидел: идут пешеходы,
тридцать один, один за одним.
— Обождите, — кричу я им, —
я ведь — вы, тридцать второй… —
Но молча скрылись они за горой.
(А карусель несется по кругу
с тиши на тишь, с вьюги на вьюгу,
несет с валунов на валуны,
с беды на беду, на вину от вины!)
И годы я догоняю опять:
— Куда вы идете?
— Тебя догонять!
— А что вы несете в мешках за спиной?.. —
Но молча скрылись они за горой.
(А карусель летит все быстрей,
кружит лошадок и снегирей,
а карусель несется назад,
мимо земли, где братья лежат,
мимо сполохов, мимо звезд,
мимо маминых, горлом, слез,
мимо дней и лун… И, звеня,
кружит, кружит, кружит меня!)
Стой, карусель, стой, память моя!..
Но снова явственно вижу я —
идут мои годы в пустынных песках,
уносят сыпучий песок на плечах.
От ночи до ночи, от дня и до дня,
тридцать два молчаливых меня.
— Ребята, примите меня! — я кричу.
Вот так я за ними кружу и кружу.
А карусель все круглей и круглей,
и тридцать два человека не ней,
а карусель несется сама —
память моя и моя земля.
(На этой земле мне не лечь и не сесть,
и нет остановки круженью, чтоб слезть.)
И нет остановки, и все на краю:
я вслушиваюсь в нежность свою,
и я смотрю из тридцать второй тиши
и осматриваю: болеешь, скажи?
И она отвечает начистоту:
— Это я, твоя нежность, расту
и становлюсь все нежней и нежней… —
А память кружится, и над ней
солнце, медленное, сырое.
…И кружится во мне
сердце тридцать второе.

Цыбин

ВОЕННОПЛЕННЫЕ
Я с памятью с глазу на глаз оставлен…
Мимо труб и приземистых ставен,
мимо скворешен пустых
и калиток,
мимо тишины
и тынных лоз,
мимо зажатых в руках открыток,
мимо истлевших в передниках слез,
как будто голые —
оступчивы и узкоплечи,
пряча в воротники озябчивый страх,
идут военнопленные
самые обыкновенные
по жесткой земле, по зиме —
в сапогах,
перекошенных набок,
в потертых пилотках,
через совесть свою,
что в глазах у молодок,
через ненависть старших,
что плавила брови,
через жалость столетних старух, —
возле нас
идут военнопленные,
грустные, злые, степенные,
идут без погон,
без плеч и без глаз!
Устинья Байкова стоит — забылась,
и вдруг на руках у подруг забилась:
Але-ешень-ка-а! —
Конвойный уронил в булыжники дуло
и глазами окунулся в снег…
Шли военнопленные, худы и сутулы,
на белых зубах поблескивал смех —
темный, заискивающий, корявый, —
и тут же, возле вдов,
слеп.
Идут военнопленные,
ищут военнопленные
глазами в чужих рукавицах хлеб.
А у нас и для самих не было хлеба!
Под сапогами
небо, небо, небо
белое, хлебное, пушистое…
«Пли!» —
ухали совы глухо,
и бабы
вслед за военнопленными тихо шли.
А на повороте, возле нашей избы,
подняв на костыли плеч горбы,
губы суживая от злости,
посредине дороги встал дядя Костя.
— Значит, так,
значит, к нам, в тайгу?
Значит, целехонькие, мать вас в дугу! —
И поднял костыль, и замахнулся,
и тут же бросил в снег:
— Не могу!

Ноги! Они по утрам болят,
а ночью опять прирастают
и не гудят, не затекают,
хоть вставай — и на парад!
А когда в окна начнет лучиками
колоться молоденький, ситный свет,
щупает их дядя Костя руками
и не понимает, что их нет!

Я стоял — ростом коню до хвоста, —
я стоял с рогаткой в руке у моста,
я знал: это они убили брата —
и стиснув зубы,
глядел куда-то
мимо шинелей, смерзшихся добела…
Под сапогами снега трещали,
шли военнопленные,
мы их не прощали —
их только победа простить могла!

Материалы по теме:

Владимир Цыбин Это не понты. Не вой по ушедшему льву. Не запоздалое признание в почтении, уважении и т.д. Это констатация фактов, плавно перетекающая в некролог, даже скорее всего наоборот. Я позволю себе говорить от первого лица, иногда переходя на множественное «мы».
РоЗы и анГелЫ УильяМа бЛЕйкА Цвет ночи цвет любви с прикрытыми глазами водопроводный крен сомнительный мотив Позавчерашних но помноженных на праздник тот что всегда с тобой конкретней чашка с тем нездешним эрзац-напитком разглаженным бельем обоими руками подушкой тайных слез и е к л м н глубина дождевых луж измерянная — чем
Артур Рембо Артур Рембо — это имя известно каждому из тех, кто волею небес и его величества Случая ступил на дорогу ведущую в никуда, пыльно-звездную дорогу под названием «литература».