Время письма

Время письма

Время письма
Что делают люди покинув кресла, скажем, самолета и оказавшись в Германии. Большинство из них спешит в туалет, где и обнаруживается одно из самых существенных отличий в жизни немцев от русских. Да, они конечно чистые, но не это главное, чистые бывают и в России, главное то, что подтирочную бумагу нужно бросать прямо в унитаз.

Здесь нет корзины для бумаги, здесь человеку приходится впервые перебороть себя, почти каждый проводит несколько секунд в замешательстве, удерживая в руках использованную бумагу. Некоторым видно так и не удается себя перебороть, и им приходится бросать бумагу на пол. Этот период сомнения есть некий показатель человекообразности людей. Тот кто не сомневался куда деть бумагу и даже не подумал что в России не так, тот калодав, не будет в его душе ни печали ни тоски. Мне ближе тот кто держал бумажку как щепотку земли русской, пока не обвел комнату взглядом, пока не убедился, что деть ее больше некуда.
/…/ Хотя писать можешь по любому поводу, в любую погоду, в любой час — двери всегда открыты, почта не теряется, газет не жгут, к твоему конверту отнесутся как к запряженной тройке, городовой отдаст честь, лошадям насыпят овса, но единственное чего не будет хватать так это твоей подтирки на стене моей комнаты.

Машина человечества ищет счастья путем увеличения массы кала. Каждое испражнение воспринимается как такт работы двигателя некой машины антихрупкости души. Задница превращается в подобие выхлопной трубы. Диаметр выхлопных труб автомобилей соответствует диаметру анальных отверстий владельцев, трубы оказываются воткнутыми в задницу. Люди окончательно опошлились заменив упряжку на автомобиль. Это была вершина благородства человечества, когда перед глазами постоянно была задница запряженной лошади. Видно было усилие и напряжение красивого тела, слышно было попердывание и лошадиный запах кружил голову, потом приподнимался хвост и раскрывалось самое сокровенное и валились лошадиные яблоки, как бывает катятся слезы из глаз неслышно живущего человека. И только поскрипывала телега.

Сколько прошло часов, дней, даже уже недель как наступило небытие или вечность опустилась покрывалом и тяжело придавила своей пустотой, и наступило бездыхание — это все могильное мышление — если бы я умер и мертвый думал и вспоминал бы тебя живого в лучах солнца, красного восхода в створе Красного проспекта. Я давно не писал — произошел перенос моего жизненного пространства из хаоса хайма в фонендоскопическо чуткий мир домашнего очага, с загробной тишиной, с неожиданным окончанием движения руки или поворота головы ударом колокола или боем башенных часов.
Да, на нашей улице всего один дом, в котором четыре квартиры. Fridhof — это кладбище, Am Fridhof — у кладбища и могилы рядом, правда это больше напоминает цветник — цветов здесь больше чем в Цветах Сибири. Слышу зажурчало твое чрево:
— Так тебе и надо, сука, там твое и место — на кладбище.

До тех пор пока народ с любовью говорит о моче и кале, до тех пор этот народ жив, до тех пор он непобедим. Ибо пока народ какает он существует, а какает каждый народ, а некакающий народ это уже вымерший народ. Масса людей тогда и стала народом, когда появилась общая цель — сохранить кал, обеспечить его непрерывность.

Пришло твое первое коротенькое письмо. Я думаю так и пойдет жизнь, вернее в этом и будет жизнь — ибо другой жизни нет, ибо растворена повсюду печаль. Но шел от него свет, и сыпал на него снег и он превращался в сугроб, который не замечали дворники, хотя он ходил только дворами и благодарил бога за то что почта у него во дворе и вернуться оттуда с пивом можно, а потом читать или писать письма, или даже просто посылать пустые конверты, в которых был запах снега, который опять превращался в снегопад и метель, но это было хорошо, потому что в это время хорошо быть вдвоем и он отправлялся к ней и благодарил снег за то что у нее матовый цвет лица, хотя она больше походила на весенние ручьи и поэтому он долго не таял, боялся что они быстро пересохнут.

Самым важным искусством для народа является мейларт (если я конечно правильно пишу это слово). Я не очень помню, что я тебе написал раньше, потому что время написания письма это наркотическое опьянение и поэтому я могу повториться, тем более, что последние дни пришлось писать много дежурных писем.
Хотелось бы знать из чего состоит твой кал, чтобы рассчитать, хотя бы примерно, какой он плотности, какого цвета и запаха.
Моя жизнь здесь будет иметь смысл только в том случае если я дождусь тебя и лучше не раз, когда и твой кал останется на этой земле, и когда сиденье Опеля будет согрето теплом твоей задницы.

Сегодня мне кажется я никогда уже не буду здесь заниматься тем чем занимался и чем занимаетесь вы. И не потому что не хочу, а потому что не могу. Здесь у меня нет того, что было там — свободного владения языком, какого-то круга знакомых, понимания каких-то законов внутренней жизни, нет крыши, а здесь такой случайный человек не может этим заниматься. Это ваш удел быть фирмачами — быть свободными людьми, принадлежать самим себе. А мне нужно будет просто работать для того чтобы жить. Фирма Вариант, здравствуйте! — Вагон в ноябре и два в декабре, конечно можем. Сразу два или один в начале, а другой в конце месяца? Пожалуйста. — Фирма Вариант. А это я, не имеющий права прогуливать, опаздывать и т.д. Это я, вот этот обрывок бумаги, вот этот клочок, кусочек кала. Но слава богу было, и я мог свободно зайти в фирму Вариант и быть равным среди равных. Но слава богу есть у меня Бык и как замычит он — я его услышу и пойду к нему навстречу на лужок и звать буду: Ах дружок ты мой, мой бычок, что мычишь жалобно, травушку не кушаешь, телушек не кусаешь, и мы с тобой были детками малыми и любимыми нашими мамами.
Есть надежда на ветер, есть надежда на поезд, что будет с тобою. Есть надежда на лаконичность твоих писем, на немецкое пиво, которым ты будешь долго писить, стоя, как бык, не держась за член прямо в траву, цветы и небо. Я жду тебя там, где ты не был и где я не был с тобою.
Германия по прежнему во многом существует для меня в образе формируемом твоими вырезками. Германия это миф. А только жизнь одна, жизнь одна-а, жизнь одна-а-а-а-А!

Здравствуй, Вечер — время свиданий и расставаний, время огней и спектаклей — хотя еще рано в письме брать эту ноту, но все-таки здравствуй, вечер — время написания писем, хотя там уже ночь и это похоже на колыбельную будет пусть — пусть он спит — спит наш усталый бычок — дверь заперта на крючок — спит — спит — спит.
Капли превращаются в дождь, а случайности в наши жизни, а жизни уходят в песок, но вот письма остаются, хотя и они умрут, но я думаю после нас и это единственное утешение. Или боль. Он был топографом — и почту и письма он любил за их топографичность и даже историю. Топография была его болезнью — топография была его спасением. Топография несет в себе здоровое психическое начало, она рассеивает печаль жизни. Здесь почти по Гоголю — топография порой интересней своего содержания. Названия городов, улиц, окон как звуки соединяются в мелодию — мелодия звучит более свежо, когда ряд дополняется новыми названиями и появляются особые краски когда к названиям географическим (типа Bautzen) добавляются человеческие имена (типа Мастер Ганс). Он не был поэтом, но зато он был топографом — а меньше ли поэзии в топографии? Конечно нет. И боли не меньше. Он был топографом — он оживил одно из древнейших искусств и оно стало его жизнью.
О Боже благодарю тебя за мои неудачи, благодарю тебя за топографию, принимаю судьбу дарованную тобою. И умер он легко.
Он был топографом — хотя называли его по разному. Я, например, Фольксвагеном — но и здесь слышалось географическое название (Германия).
Топография нас и сблизила и разъединила. Запомним это слово топография — запомним его.

Когда приходят письма это хорошо, когда не приходят плохо. А если их пришло три разве это плохо? А если хорошо и никому не плохо, то о чем сожалеть. И от хорошо… Да, когда сказано, то… Эти многоточия не от следующего за словом образа, который уже начинает видеть каждый, а от глухой тупости, от отсутствия мысли, это от слов лишенных взлетной силы, это от отсутствия посадочной полосы, от отсутствия перспективы, казалось бы там где она должна быть и тогда, уже после второго захода, остается не убить дыхание и выдержать столько, насколько развит выдох, от способности организма переносить отсутствие кислорода.
И я не могу проследовать за тобой неким маршрутом «от» и «до», или выйти навстречу, или проводить взглядом сгорбленную фигуру неондертальца (прародителя вымирающего рода человеческого) среди плывущей массы карточных задниц. Нет-нет это уже не пойдет, потому что утро уже и это «уже» случайно попало сюда, хотелось бы, чтобы там стояло другое слово, но утро на самом деле, а там можно сказать полдень и мой полдень там а здесь я попал в утро и вечера может уже не быть и даже полдня. Лишь время начала, лишь время рассвета, но не расцвета.
Значит ты встаешь и выходишь, и поворачиваешь из подъезда влево, хотя если повернуть вправо, то можно сразу купить пиво. Но где же Вариант? Хотя тебе можно и не знать, потому что ноги несут сами — в отличии от меня несущего ноги за собой.
Без способности моделировать твои хаотические движения (хотя маршрут при этом существует) я оказываюсь совсем в сиротском положении — в отсутствии тебя, и даже ночью я не знаю там ты или здесь. Мне не хватает знания твоего места положения — ты напоминаешь русскую стратегическую ракету с разветвленной шахтной базой.
Завтра и у вас будет утро, и потом, и это буду я бу-бу — рядом с тобой с — сужающимся длинным у-у бу-бу-у-у — бу-бу-у-у

Более всего о Германии вообще я по-прежнему узнаю из твоей информации. На курсе языка я считаюсь чуть ли не специалистом по Германии — благодаря тому, что я был вскормлен тобою — ты — как мой крестный отец, а Германия — крестная мать, а мать все-таки Россия — а ты ее пуповина, соединяющая меня с ней. Мне писать легче, потому что легче тебе, оставаться легче, я потерял больше чем ты. И никому больше в этой огромной России я не нужен, вот они твои письма — это пишется книга — ибо искусство должно быть частным. И теперь уже все кажется настоящим, вечным и временным — скоротечным. И страшно, когда писем нет долго, когда мир превращается в черную дыру. Кто мне сообщит, что ты умер — я буду писать тебе мертвому — а живые пусть носят их на могилу — а если нет, то я умер — как и закончил дистанцию первый марафонец. Но слава богу ты жив и я пишу живому, письма ходят быстро но я напишу опять раньше чем это успеет найти тебя.
Я пытаюсь вспомнить как пахнет мерзлая земля и мне это уже трудно. Это какой-то тонкий запах — кажется запах сухого песка — вернее пыли. Да-да он сухой — мне трудно, потому что здесь сыро и не трескаются пересохшие губы.

Хорошо если завтра не будет дождя и плохо если не будет тебя, но я думаю, что ты будешь, иначе я не увижу город, я буду искать тебя — меня будут фотографировать и ты потом увидишь, что так и было — мне не хватало тебя и я был чужим в этом городе, но и город был чужим, хотя ты уже и думаешь что этот город, его обозначение на карте соответствует мне — Одесса — да — она соответствует ему, я не помню его, я знаю, что он Одесса, что Одессы для тебя без него нет, но я то здесь не причем, что из того, что ты топограф. Я так хочу, чтобы тебя так и называли топографом, мне хочется прийти и спросить, не знают ли они где топограф, правда они сразу не поймут, им послышится топор или осцилограф — ну, конечно, в последнем слове две «л», я это еще помню — но что это человек — это придется еще объяснять. Но и я не могу объяснить отсутствие топографии в твоих письмах — я блуждаю в поисках тебя, я не знаю где тебя ждать, где тебя можно встретить — я ищу тебе новое имя.
Вчера так пахло лошадиным калом (хотя кал — как-то унизительно для лошади — кошка — да, кал, человек — да, кал), но лошадей не было, может ли что-нибудь еще так пахнуть? Я думаю, лошадиный кал нужно в России называть pferd — по-немецки лошадь, а в Германии лошадками. Шла лошадь и сыпала pferd`ы — а кто не может признать равновеликость pferd`а и лошади тот не имеет никакого отношения к лошадям.

Если ты еще не спишь, то скоро уснешь. Ты сегодня дома, потому что завтра понедельник и утром снова… Был ли ты в Красноярске? Хотя если ты там не оставил свой кал, то можно сказать что и не был. Но я думаю, что оставил — я очень много об этом размышлял — ведь до Красноярска семьсот — вы должны были ехать часов десять — да на заводе несколько часов — тут и пришло его время — может быть все было и не так, но я надеюсь, что ты все-таки «был» в Красноярске.
А сегодня начинаю высылать серию фотографий «Дрезден задница гулял» — хотя на самом деле гулял очень мало — даже вовсе не гулял — просто были в опере, Цвингере, галерее — все говорили потом, что им понравилась «Сикстинская Мадонна» — а я написал в сочинении, что мне не хватало тебя — ты же видишь и на фото — они все смотрят «туда», а я на тебя — ибо я потерял не Россию, я потерял тебя — я — насранный тобой, созданный тобой, развитый тобой из кала твоего слепленный я не заметил этого раньше. Мой мозг живет только разговаривая с тобой. Я сирота мира — высранный тобой — я твой единственный ребенок.

Я пишу письма Оксману — значит я еще существую — значит существует вокруг мир — если он их получает и я получаю его письма.
Вот он — его не тревожьте — он медленно поворачивается на диване на бок и диван дает крен как корабль, но тут же выравнивается. Вот его рука поползла по полу, словно запущенная в огромную наволочку, наполненную открытками, письмами, листочками… И я очень рад, что в этой каше он теперь обнаруживает и мои письма. Как замечательна эта комната- наволочка — как хорошо получать два дня подряд письма — но лучше оказаться самому бы в той наволочке, а потом отправиться в город — выйти из подъезда налево — хотя заходить было лучше справа, жуя при этом лаваш.
Если бы у меня был дом и работа, хотя бы дом — то я вернулся бы к вам, но у меня ничего этого там нет — но здесь у нас есть комната для тебя. Но я приеду быстрей и ты уже будешь другим, но хорошо, что ты не будешь искать логики.

Я им сегодня долго рассказывал про тебя — а они долго не могли понять меня — они с трудом поняли, что ты тоже Фольксваген такой же как и они — только вас здесь много, — сказал я им, — а он там один. Они сказали, что не поверим, пока не увидим собственными глазами и поэтому они сегодня гурьбой направляются к тебе, они заняли все свободные места и даже новорожденный красный малыш забился в самый верхний угол и тоже отправляется увидеть своего брата, старшего брата. Им не верится, что ты можешь быть. Как ты им докажешь, что и ты носишь такие же две буквы W — а ты и не доказывай — ты загуди мелодично, зажурчи — ты напейся больше пива и писай в то время пока они будут на тебя смотреть, только писай стоя и примут это журчание за работу мотора — а мотор это сердце Фольксвагена и тогда они скажут — да, это наш брат, но нужно ли тебе это — ты будешь писать и твоя струйка будет тебе дороже всех этих признаний. Этот благостный исход струи, это облегчение равное художественному творчеству — художник всегда рад тому что исходит, тому потоку, что в конце концов приносит облегчение и легкость до готовности и чувства полета. Все умеют писать, но не все художники — или все же не умеют писать раз не художники. Они все собираются, хотя уже вроде нет мест — их больше там будет и больше — если увидишь что едет навстречу — знай это он ищет тебя — а если мимо — то значит не узнал. И пошел дождь и это уже был конец письма и начало декабря, и не бумага кончалась в конце письма, а письмо кончалось в конце листа, это было привычным, но не привычен дождь, когда он дышит снегом.

Слышимость, я думаю, была прекрасной и тетя Юля могла предположить, что я звоню из Новосибирска или на худой конец из Москвы, но я звонил отсюда — а то ты что-нибудь еще заподозришь — например, что я в Новосибирске и двигаюсь постоянно по твоим пятам, потом тебе покажется, что ты даже меня видел не то высунувшимся из-за какого-нибудь угла, не то исчезнувшим, любой молчаливый звонок казался бы тебе моей шуткой, вернее, издевкой. Но я здесь, а позвонить в Новосибирск — нет ничего проще.

Две недели нет писем? Это явно наплыла тучей чья-то задница. Страшно жить когда властвует над человеком не бог, не время, не силы природы, а задницы, страшный мир задниц — беззубых амеб.
Сегодня и у нас зима — навалило снега, на дороге очень скользко, я даже въехал на своем Опеле в дерево, правда не очень сильно — чуть-чуть помялся передний бампер и отлетела эмблемка. А возле дома расчищал дорожку — было очень здорово — как в России — весь вспотел — снег идет и сейчас, к утру будет снова полно сугробов.
Жалко, что ты не получаешь некоторые письма, что, из принадлежащего только тебе, проглочено задницей. Я не знаю в чем мне повториться. Я начинаю изготовлять примитивным способом сетку индексов, я маскируюсь, я хочу пройти незамеченным мимо разинутой пасти задницы, я хочу проскользнуть к тебе, я хочу превратиться в твой кал. Я думаю, все настоящее человек повторяет снова и снова — я еще повторюсь — и повторю тебя твоим калом, вечно требующим кефир, а значит не требующим бумаги и считающийся классическим.
Я, никогда не видавший твой кал, постоянно пытаюсь его вспомнить, все ищу ему имя, как ты ищешь слова в узких проходах и сером небе — да, я конечно не имел ввиду задний проход, я имел ввиду, ну скажем, твой путь от дома до почты дворами, а не там, где ходят они…
Я ищу тебя.

С утра собираюсь тебе написать — но постоянно на что-то отвлекаюсь — совершенно по-русски приходил наш единственный сосед по площадке и попросил картошки — сосед, наверное, тебе понравился бы — его зовут Вилли, лет ему под пятьдесят — психически больной, живет совсем один — он очень тихий, ходит, сам с собой бормоча, то над чем-то надсмехается — весь день его не видно — не слышно — часов в пять он берет несколько пустых бутылок и отправляется попить пива и принести с собой — возвращается по разному — я его вижу редко — чаще слышу как он, похихикивая, поднимается по лестнице — еще от него сильно и чем-то стойким пахнет — общаться с ним вроде бы как и нельзя — ко мне он обращался очень застенчиво раза два-три — просил спички, бутылку пива и вот сегодня картошку. Однажды я встретил Вилли на улице, я его обгонял — поздоровался с ним, оглянулся на него, удалился на метров 10-15 и только потом Вилли пробормотал, видно с трудом осознавая кто я, — Nachbar — то бишь сосед и при этом потусторонне гоготнул, как-то по чертовски — брат твой, короче, в самом буквальном смысле — черт — я только сегодня это и понял, вернее именно сейчас, во время письма, — наверное, меня теперь повсюду будут приветствовать твои братья — куда бы я не поехал, где бы я не поселился.

Я очень рад, что Фольксвагены, которые разом все ринулись поглазеть на своего российского брата, добрались благополучно и увидели счастливого родственника, который, к сожалению, мыл косточки безобидному и печальному существу. Но благо, что и среди твоих братьев встречаются с человеческими и печальными глазами, как скажем у этого — я сказал ему — отправляйся в ту сторону, куда я тебе покажу и сердце твое там успокоится. Он будет возить тебя за веревочку по очень большому городу и ты будешь стоять под его окном, но не думай, что ты будешь забыт, он будет часто выглядывать в окно и подолгу смотреть на тебя, он правда бывает тоже грустный, но для этого ему надо быть одному и лежать на диване в своей замечательной комнате -наволочке, наполненной массой всякого интересного, я думаю, и тебе будет интересно с ним.
Наверное, я обучу тебя постепенно своим любимым словам — новым словам — а то при встрече ты не будешь меня понимать или это невозможно сделать в письме — любовь к словам, одна из моих главных потребностей — как же мне передать тебе оттенки звуков, чтобы могли вместе закончить слово.

Сегодня мне уже лучше, а три дня у меня была температура — тридцать девять — или я просто простыл или грипп, которым сейчас болеют здесь многие. Когда я закончу письмо, мне будет совсем хорошо — потому что я занимаюсь сейчас по настоящему живым делом — вернее живительным — да, я совершаю еженедельно живительный процесс — вернее совершаю постоянно — это он завершается — приобретает законченный вид раз в неделю.
Чтобы сказать в конце хорошее — мне и стало совсем хорошо к концу письма, как я и думал. Жизнь берет начало в начале письма — в начале было слово — он разменял жизнь на слова — среди которых не мог найти главное.

Можно, конечно, и сегодня просидеть за столом с авторучкой — вспоминать Новосибирск и все то, что там было или могло бы быть до того и после и теперь — скажем сегодня — но муть — мгла печали должна быть разорвана и должно появиться послание, которое должно прибыть туда куда ему и положено прибыть — таким какое оно есть — но трудно начинать писать не зная когда ты сходил в туалет — вчера вечером, сегодня утром или пойдешь сегодня вечером — и твоя еще нелегкость испражнения совсем запутывает дело — ведь неритмичность не позволяет и тебе сказать мне, что это например утро или вечер — а ведь есть люди, которые могут сказать, если их спросить, что это, скажем, семь часов — и это будет безусловно утро, а если бы это был вечер — то они сказали бы уже что в девятнадцать и не нужно переспрашивать. Но ты — ты то этого не можешь сказать. А может быть это и хорошо, может быть в этом есть своего рода гармония — что стоит кал однодневка по сравнению с 2-3 дневным калом — толстым и твердым как возбужденный член — но мужская радость при этом все-таки половинчатая — если, конечно, мужчина не извращенец. Гораздо большую и полную радость должны испытывать женщины страдающие запором — здесь как бы совершается половой акт — и уже трудно сказать что для женщины запор — страдание или удовольствие — и не потому ли женщин страдающих запором больше чем мужчин.
А можешь ли ты посчитать на каком-нибудь аппарате — сколько люди насерают за день, скажем в тоннах — если один примерно 200 гр. — а сколько людей на земле я и не знаю.

Здешние церкви мне нравятся меньше чем русские. Острые шпили, как иглы, вызывают нехорошие чувства — задница кажется незащищенной — другое дело мягкие русские купола, как шары, хотя и они с остриями, но не так страшны. И местная канализация, т.е. можно сказать местный кал мне кажется более вонючим, не знаю с чем это связано. Любовь русского народа к калу — нюхай друг хлебный дух — мне кажется милой и оправданной. Может быть немцы нарушили пропорцию своего рациона — они обедают без хлеба и за то наказаны — нет-нет здесь нет кощунства и это не художественный прием. Это интересно на самом деле. «Хлебный дух» — дух — может быть дело в душе — и немцам и их калу не хватает русской открытой души — ведь видно эта открытость освежает и кал. Здесь по моему все просто — если в комнате окна нараспашку — в комнате свежо — и русский человек ведь он тоже весь нараспашку. И так же с каждым конкретным человеком — если он любит идти навстречу ветру — его кал свеж. Креслом, будь то автомобильное или кабинетное, люди затыкают задницу и кал там протухает. Вероятно аборигенные народы имеют более свежий кал, чем цивилизованные. Ты же как-то общался во времена дежурств в Новосибирскгражданпроекте с аборигенкой — не доводилось ли тебе случайно видеть ее кал. И это плохо, что мы только лишь случайно видим кал. Эти встречи должны быть постоянными, а еще лучше если это становится дружбой.
Ты конечно русский человек и твоя душа нараспашку, но вместе с тем ты и удивительный человек и у меня есть тревога по поводу твоего кала. Отнесись к нему серьезно и он отблагодарит тебя. Хорошо если твой кал сумеет подружиться с лошадиным. Тебе нужно помочь им увидеться друг с другом. Ты должен найти лошадиный кал, испражниться рядом и если ты не сможешь отличить который из них твой, то можешь спокойно идти дальше, как отвязанная лошадь.

Заговори с быком — заговори — и станет сердцу легче — все ищут бычьего — утешения — и счастлив был — тот- кто с быком — был — знаком — но если бык — пропал — то в горле ком — бык пропал -пропал — пропал.
Это время пришло безбычье — это весна — это время пришло брачье — брачуется бык — брачуется — дома ему не ночуется — ищет счастье свое заоконное — оконное — за окнами бык — бык за окнами — заоконный бык — заоконный.
Но смотрел ли кто — на быка в окно — помню я быка быком — помню бил он землю каблуком — помню время было бычье — время необычно — был обычай вместе быть.
Но судьбы наши хуцпы. /…/
Как поживают всякие другие разные хуцпы, может быть, их стало намного больше — и тебе незащищенному стало жить труднее — наша жизнь, а твоя в особенности во многом зависит от хуцп. /…/
Книга твоих писем понемногу увеличивается, но очень медленно — особенно последнее время — ты видно опять уехал на курорт — а есть ли такой курорт, где прогуливаясь можно встретить много лошадиного кала, который через несколько дней начинает напоминать развалины древнего города — города моей мечты.

Моя одежда — цветов высохшего кала — так случилось само собой — да и я сам больше похож на высохший кал — походить на свежий кал отвратительно — а здесь много людей, напоминающих свежий кал. Свежий кал хорош только лошадиный, но людям до этого далеко.
Я последние дни часто гуляю по окрестностям. Лес меня поразил тем, что это оказался настоящий лес и мне удалось увидеть несколько зверей — много зайцев, косули, белки дикие кабаны — и все это в 15 минутах ходьбы от нашего дома. Попался мне и лошадиный кал, но он был не свежий — он успел несколько раз высохнуть и намокнуть под дождем и поэтому не имел ни формы, ни запаха, к тому же по нему проехал автомобиль. Кстати, я сейчас вспоминаю, что в детстве мы использовали замерзший лошадиный кал как хоккейную шайбу — есть ли еще такой кал, которым могут играть дети. Хорошо было бы сделать калопарк — как признание в любви лошадиному калу — правда это легкоразрушимо — лучше домашнюю коллекцию, в которую можно еще поместить и братьев меньших лошадиного кала — как то заячьего и т.п. Как там Чехов говорил, доброму человеку и перед собакой бывает стыдно — но перед лошадью должно быть всегда стыдно. От злой зависти к лошадиному калу люди превратили лошадь в рабочее существо можно сказать единственное). Все же остальные, которые имеют еще более паршивый кал, чем человек (кошки и т.п.) блаженствуют. Видел ли ты кошку, гадящую на ходу — а лошади приходится это делать таща телегу. Человек унизил лошадь — но каждый остался при своем кале.

Это, я думаю, вершина мейл-арта — письмо с заячьим калом. Ты вернулся к себе давнему — жившему мейл-артом, ты притих — пока я, как юнец, буйствовал — вкусив мейл-арта, почувствовав его животворение — которое теперь в моих жилах. Творя мейл-арт ты творишь воистину, а не во славу свою.
Я показывал многим эту освятившуюся руку — но не распознал ни ее святости, ни того пути к святости, ни один из взиравших на фотографию — или вернее уже с казать — икону — коли уж это картина изображающая святости — мечта человеческая — недостижимая, но реальная.
Приходит и к вам весна и первым из под снега вытаивает кал. В городе весна отвратительна — потому что вытаивает в основном собачий кал и за углами человеческий. В деревне же — в основном лошадиный — и как приятно пройти какой-нибудь конной дорогой, по которой всю зиму на лошадях возили сено или дрова из леса. Особенно живописны пригорки потому что лошадям здесь приходилось упираться — и сыпались лошадиные яблоки — яблоки на снегу — брось все и поезжай — найди конную дорогу — упади на нее и проси прощения — как люди просят прощения у господа бога.

По мужчине всегда лошадь была дороже женщины и не только, конечно, потому, что лошадь вернее — но и женский кал никак не мог сравниться с лошадиным, который полон пьянящими ароматами древности — лошадей нужно просто водить по городам — чтобы они оставляли повсюду пахучие клумбы — это замечательный способ облагородить человека — скоро люди поймут, что лошадиный кал это нечто противоположное кошачьим, собачьим и их собственным испражнениям. Они поймут, что в эти клумбы совсем не страшно наступать — обувь всегда остается чистой, а ароматы притягивают к себе экзотикой и глубиной.
Ты же вращаешься среди людей бизнеса, т.е. людей богатых — так ты и расскажи им об этом — пусть они покупают лошадей, а жены их пусть водят этих лошадок по городу, пусть гуляют вместе с ними вместо собачек. Вокруг нас должно быть как можно больше лошадиного кала.

Началось лето и можно подзаработать — кругом что-нибудь делают — строят или ремонтируют и я пока занимаюсь этим. Завтра опять на работу — облагораживать Германию — только вот свой кал люди никак не могут облагородить — почему в цветочных магазинах не продают лошадиный кал. Сядь в метро и раздавай лошадиный кал бесплатно всем-всем — говори всем, что сегодня праздник лошадиного кала — день кала.

Нет он не умер — и утро как всегда начиналось — нет, конечно, не парным молоком…
— О, — он напророчил свою жизнь как никто (начиная эти строчки, я имел ввиду тебя — но заканчиваю собою) — я думаю, рано или поздно двери дома престарелых откроются передо мною — и я вступлю в напророченный мной мир человеческого кала. /…/ я должен пройти шестимесячную стажировку в больнице — и я думаю, что должен это сделать — потом смогу работать в больнице — какая разница между парным молоком и больничным утром…
По Красноярской заднице я с тобой не гулял — хотя это и неважно и неправда — мы продолжаем идти и гулять по мировой заднице — мы маленькие частицы мирового кала — мы насранные задницей мира — мы жители мировой канализации — правда люди называют это цивилизацией — мировые канализации — мировые цивилизации (хотя и здесь я нарушил порядок).
А можешь ли ты записать кассету с каким-нибудь своим монологом — насыщенным отборными матами — о ворвись великое русское слово и разбуди мир — о эти свежие мазки красок — о нестареющая русская нация.
Броди по городу и думай, что я с тобой — потому что я думаю о тебе т.е. я с тобой и есть — нас поглощает мировая задница — и правда, кажется, осталась в почтовом вагоне — в какую сторону он сейчас катит? Или на каком полустанке застрял он, и что за мальчишка смотрит мечтающе и кто равнодушно давит там кал. Я печально разорван полустанками и полуродиной, половинками твоих писем, и второй половиной своей жизни, что далеко от тебя.
Печальный житель задницы мира.

Поставь на книжную полку в стеклянную баночку лошадиный кал — и это будет вечное напоминание обо мне — все гости будут тебя обязательно спрашивать о содержимом баночки — и ты будешь им рассказывать обо мне, о лошадях, о лошадином кале, о себе, о Новосибирске, о Германии, о России, о людях, о задницах — о чем еще — о чем угодно — лошадиный кал это начало бесконечного разговора (да, я, конечно, имею в виду интеллигентный разговор) — о мире, о жизни и смерти. /…/
У нас три дня идет дождь — температура +10 — это зимняя погода — нет никакой разницы между зимой и летом — бесконечный мир, в котором нечего ждать — и столицей мира кажется Новосибирск и самый уютный дом — на Обской и веселье там — и Танечка едет верхом по комнатам на добром и милом в цветастых коротких штанах человеко-быке.

Регенсбургу 750 лет — на конверте марка в честь этой даты — но хотелось бы чего-нибудь в честь тебя — в честь твоей бороды, в честь трамвая, который поворачивает влево, а тебе нужно еще пройти прямо, а потом вправо, в честь твоей комнаты-наволочки — о, пустите меня опять туда — я хотел бы гудеть и ползать по этой комнате — плохо, что там не стоит больше телефонная будка — на ночь я мог бы заползать туда и это считалось бы моей отдельной однокомнатной квартирой — вполне нормально для одинокого человека.

В Германии редко встречаются женщины, глядя на которых хочется съесть их кал или он кажется вкусным, как скажем шоколадные батончики. Среди немцев много людей с каким-то неясным взглядом — наверное, они разговаривают со своим калом — это какая-то замедленность, узость, пришибленность. Другое — человек русский — удивительно — вот это философское — «по хуй» — делает его человеком вселенским, свободным, ясноглазым. Л-в был не русским, он разговаривал со своим калом и глаза у него были мутные — ты пшеничный колос — Миша и Игорь русские — а евреи тоже не русские — «по хуй» это не их формула — «по хуй» дорога к свету и истине, это свет в конце туннеля — а кто идет другой дорогой — дышит смрадом — воздухом набздюханной комнаты — их глаза мутнеют от недостатка кислорода — человек русский — всегда прошибает «по хуям» освежительную, спасительную дырку — мы за ценой не постоим — миром правит кал — люди рабы кала — конечно, правы и те, кто говорит, что миром правят женщины, правда, с одной поправкой — миром правит женский кал — и надо сказать, что возможно женщины и чаще разговаривают с калом — хотя и среди мужиков их достаточно — все перемешалось в этом доме — границ не стало, но расстояние осталось — нельзя человеку перемещаться далее однодневного хода лошади — сердце бьется ритмом хода обозной лошади.

Но все эти желания второго или третьего порядка — это уже потом, это уже после невозможности жить в Новосибирске и быть с тобой — но в начале было слово — здравствуй, мое прекрасное было — я направлен к тебе и думаю, что ты проживешь больше меня, что почти равносильно моему бессмертию — ох общий смысл среди ясности отдельных слов? — вначале было слово — смысл приходит потом — я прорастаю в тебе травой — как зарастает заброшенный двор — по которым ты любишь ходить — узкой тропой — вдали от газонов, но по полыни и на встречу — он одновременно и уходил и обязательно шел кому-нибудь навстречу, даже если он шел через пустырь. Встреча за пустырем (после пустыря) была всегда и драгоценнее, драгоценнее, конечно, не пустыря, но драгоценнее встречи до пустыря — пустырь походил на утро, пустырь был началом, пустырь был промежутком между ранним утром и утром — вечером и поздним вечером — когда четок звук, и краски и встречи, и начало и конец.
Встретимся за пустырем.

Ты приходишь всегда в письме одиноким — каким я тебя более всего люблю — я вижу тебя одиноко пишущим — пишуще-пшеничным — одиноко-настоящим. Быть бы тебе мельником или пекарем, быть бы тебе в муке или в тесте, быть бы тебе из пшеницы. Ах, кто же еще разглядит в тебе эту колосовидность, бархатистость зерна и бороды, и печаль — я посыпаю тебя мукой раз ты мельник и это не пыль в твоей комнате — это мука — это мельница — чертова мельница. Но черт не стучит в ладоши.

Высылаю тебе еще одну фотографию, наверное пятую, потом еще две — все они как бы однотипны, но мне больше некому высылать, если что — то пусть валяются в твоей комнате-наволочке — иногда ты будешь на них натыкаться и отодвигать в сторону — приятно мне хотя бы так быть в твоей комнате.
Ну что еще — хотелось бы, конечно, чтобы кал у женщин был мармеладовым, чтобы ты пчелой мог зарываться в Танину жопку и как из цветка лакомиться нектаром — я думаю, мир спасет не красота, а мармеладовый кал.

Я уже полюбил пожарную лестницу — а твой крик мне что-то мучительно-сладко напоминает, я слышу этот гортанно-звериный рев — мой живот тянется в себя — это как запах крови — это что-то мифическое — или печальное — одиноко-надломленный стон — или как гудок парохода — или над пропастью во ржи — это как храп — это как гон — это тяжело бьется бычье сердце. Это я связан с тобой пуповиной — я насранный тобой — я твоей чертовской силой перемещен в пространстве, чтобы быть тобой юным — ты вселил в меня пережитый тобой мейл-арт, ты ставишь надо мной эксперименты — я слышу крик с лестницы — как крик хозяина, но все думают, что это гудок отплывающего парохода — и в общем они правы.

Сегодня в пять вечера по вашему мне представился случай набрать номер твоего телефона — но было все время занято — какой-то ты неуловимо-невезучий — но может быть это и к лучшему — продолжает существовать потусторонность — которая может быть разрушиться телефонными разговорами или моим приездом — так я как будто на том свете.

Я три дня работаю у частных лиц — копал канализационную траншею — вчера попал старый участок, где находятся трубы действующей канализации — и ко мне подошел мальчик лет четырех и стал расспрашивать — что я делаю, кто я — я стал ему серьезно объяснять, что я навозный жук, питаюсь я говном и гнилью, что я строю себе домик на зиму рядом с канализационной трубой, в которой я проделаю дырочку и буду есть из нее то, что попадает в унитаз. Мальчик был страшно и серьезно увлечен — он пытался найти мне кучу говна, ему очень хотелось увидеть как я ем говно — он пробыл рядом со мной часа три — говорили все на одну тему.
«Прощай, дом из красного кирпича» — скажу я ему — ты замечательный грустный и печальный человечек — печально-мудро влюбленный в улицы, переулки, домики, окна, тропинки, пустыри, ограды, вокзалы, в нищих и бездомных, в поезда, в вагоны, в почтовые открытки, в музыку города, в почту, в телефон, в своего Младшего Брата, в электрички, в Жеребцово, в перегон Новосибирск-Главный — Инская — Издревая и т.д., еще ты влюблен в названия, в англичан и в Таню.
Еще я спросил мальчика, что такое люди — он сказал что люди ездят на автомобилях, а едят люди мороженое, булочки, масло, соль. Но в потоке машин я не вижу людей — но кто там на пустынном песчаном пляже — два человека, два человечка, два одиночества, две судьбы, которые идут в одну сторону, которые сливаются в один комочек, в один шарик, в одну планетку, в один город, в одно название, в одно имя, в одно движение, в одну печаль, в одну радость, в одну жизнь.

Хорошо если можно тихо брести — но плохо, что уже нельзя исполнить «Пенза задница гулял», «Омский задница гулял» — а может быть, мы еще и исполним «Дрезден задница гулял» — если ты, конечно, приедешь в течении года, но нет — так позже мы исполним какую-нибудь «Мюнхен задница» или еще что-нибудь — мало ли на свете задниц и должны же мы будем иногда и где-нибудь встречаться — нет так сядем в жеребцовскую электричку или поедем к твоему Младшему Брату, или пойдем к Тане или… О, все же мы сотворили с тобой свой мир, свой язык, свою культуру, — я был высран твоей шизой. Пусть они любят лошадей — но их любовь какая-то уродливая и пошлая — никто из них не ценит самого главного в лошади, никто из них не вез с собой в троллейбусе лошадиного яблока — они лечат геморрой верховой ездой — это любовь промежностью — промежностная любовь — их привлекает запах спермы — но они не почувствовали запах тысячелетий, запах лошадиного кала, не смогли прочесть этот сгусток информации, сравнимый с информацией генов.

Иногда открываю наугад Книгу Быка — и читаю одно-два письма — и мне хочется их цитировать уже в своем обратном письме к тебе — у тебя, наверное, нет копий — и моя (твоя) книга единственная — и может это будет хорошо если я и в самом деле буду иногда цитировать — ведь пошел уже второй год и теперь уже не только наша бытность история, но и первые письма — история. Раз стоял над Новосибирском серый туман и метались, тоскуя, в нем люди… Когда же разорвался туман над Оперным театром, в разрыве над куполом из неба — бычиная морда; как замычит — мир разрушится. Но Великая Салатница, слава богу, созидает вечно новый мир — как хотелось чтобы она прыснула смехом и обсмеяла нас и перевернула песочные часы.

В воскресенье ездили в Дрезден. На Дворцовой площади каждый раз я вижу большого красивого шарманщика, который крутит настоящую шарманку — для меня очень важно — какое у человека лицо — и это тот редкий немец, которые мне нравятся — он и одет экзотически — по средневековому. /…/ В больших городах жить проще в том смысле, что они более интернациональнее — там много турков, негров и бог невесть кого — да, как вот, например, в «русском городе Берлине» — 100 000 русских — только русских — хорошо раствориться в этом сброде и писать по воскресеньям тебе письма.

Как лучше всего провести выходной день? — тихо и спокойно лежать, думать о Новосибирске и о тебе, вспоминать, мечтать, надеяться, вживаться в твою интонацию на фоне пристанционного сортира — интонация ностальгически теплым шариком застывает в груди. Сортир как бездна тянет к себе — хочется войти в дверь и выйти через пролом в другую сторону — я помню запах подобных туалетов — запах пересохшего кала и газетной бумаги и еще пыли. В Германии такого рода сортиры-будки уже забыты — но мне недавно посчастливилось деревянную старушку на задворках неработающей фабрики — я обнаружил важное отличие от русского варианта — само очко посажено намного выше — примерно на уровне стула — отсюда следует, что в русском и немецком сортире сидят по разному — в русском задница натурально зависает в воздухе над очком, как если бы человек гадил и на природе — в немецком же подобие унитаза — задница должна раскваситься на деревяшке — при этом, я думаю, в русском варианте задница оказывается более раскрытой и после всего остается более чистой и соответственно наоборот. В свою очередь немецкий сортир должен быть чистым, чтобы опускать задницу прямо на деревяшку, а русский может быть в самом ужасном состоянии и им можно пользоваться. Я же воспользовался немецким сортиром по-русски — задница зависла в воздухе — и сразу подтвердились мои размышления — моя голова уперлась в крышу то бишь я воспользовался данным сортиром неверно.

Кто имел быка — тот всегда был богатым человеком — так, наверное, и я — читаю твое замечательное письмо — про художников из Германии, про твой новый стол… и трогательно-печально наслаждаюсь музыкой твоего текста, домом из красного кирпича, вижу вашу квартиру, т.Юлю и д.Юру, ощущаю структуру твоего жизнетворчества — ты Великий Ткач — ты завязываешь тысячи узелков, ты меняешь пустые шпильки, твой кал похож на клубочки ниток — я думал найду тебя отправившись по размотанным на улице ниткам — но они путались, раздваивались, снова наматывались на тротуары и уже город начинал кружиться, сматывая и разматывая нити — город был шпулькой — Великий Ткач орал — он трогал рукой бегущую нить и она бархатно щекотала его, это возбуждало его нервы усиливался кровоток, он хохотал, он кричал небу и ночи «Сука» — он точно определял толщину нити — бегущая нить казалась ему бегущей кровью в тонких женских жилках внутренней поверхности бедер. Временами он не выдерживал — он схватывал бегущую нить кулаком, дергал ее и она рвалась — но тысячи других нитей кругом продолжали бежать, ткань реагировала смещением в структуре.
Я почему-то спешу — и к сожалению не проследил за Великим Ткачом дальше, но может быть я с ним еще встречусь и тогда я расскажу тебе о нем.
За кота приходится платить трижды — 1. За корм. 2. За песок, в который он гадит. 3. Опять за песок, но уже изгаженный (мусор стоит денег). Один день в месяц я должен работать на кота — и было бы не обидно, если бы у него кал был достоин внимания.

В окрестностях Баутцена оказывается существует целое поселение каменных динозавров, примерно таких же как на входе в новый новосибирский зоопарк, только намного больше и без зоопарка. Среди них я встретил твоего брата с голливудским оскалом. Он просил передать тебе привет, что я охотно и делаю.

Ты стоишь под Новокузнецком как на полюсе — все далеко — но давай не будем умирать, мой маленький — ты так похож здесь на одну рабфаковскую фотографию, где ты стоишь на рабфаковском балконе с черноволосой девочкой с ЕГФ — и там и тут есть в тебе какое-то хрупкое чувство не то надежды, не то веры, не то какое-то чувство зародыша, хрупкость зрелого колоса, живот поджимаясь, точно плодом, перехватывает дыхание — балкон и какие-то фотодефекты создали иллюзию палубы и моря — и там было все далеко — близко — далеко — потому что уже кончался внук, который никогда не кончается и начиналось что-то новое, которое уже не было таким родным как бабушка, хотя энергией обладало и большей.
Жалко, что я не стал твоим младшим братом, д.Юра не захотел оставлять тебя одного — это, конечно, накладывает заметный отпечаток — ваша разница в возрасте — но он ведь все-таки твой настоящий брат, не то что я самозванец.

Он подпер свой колючий подбородок кулаками и задумался. Он думал о суете, сиротливости и неустроенности своей долгой и бесполезной жизни, о своем Брате и о Быке. И вот уже Бык стоял перед ним как живой, рыл копытом землю и звали Быка Николай Иванович Кузнецов. И тогда он пустился в пляс, размахивая руками и напевая: — Николай Иванович! Николай Иванович! Это всем известно в целом мире!
Так он и плясал, пока за окном совсем не стемнело и в окно не постучался Брат. Брат стоял перед окном, обнажив в безобразной улыбке свои неровные зубы, и мочился на землю…

Но когда я позвоню это никому неизвестно и где ты будешь в это время я тоже не буду знать — но пусть твой путь будет конной дорогой — и всем встречным говори что ты конник и что ты идешь туда, где начались лошади — потому что всегда нужно идти к началу.

Отметить: Время письма

Материалы по теме:

Тува — страна, которой нет: Март-оол. Лисица, ясновидящая и женщина-майор Действующие лица: Бабс — растаман, Ваня — раздолбай, Зоя Кыргысовна — директор центра горлового пения «Хоомей», Март-оол — ее водитель и я. Место действия: Тува, Кызыл — тюрьма «Чаа-холь».
Тува — страна, которой нет: Март-оол. Террорист Когда мы уже вернулись в Москву, узнали, что по иронии судьбы в зону попал сам Март-оол. Произошло это так.
Киев-Москва Я еду в Москву. Не то что бы я вот сильно хотел в Москву и жизни никакой не представлял без этого… или там в Москву поехать тоску разогнать… Нет. Просто там живут два моих лучших Друга. Они в Москве… а я в Киеве… ну так судьба распорядилась… жизнь.
Комментировать: Время письма