За солнцем

Если б кинопленку
жизни
можно было смотать немного назад
Ты относился бы к ней более тонко
или пустил ее точно так же
На Рождество убили моего друга
Теперь он смотрит Богу в глаза
Только вот про их цвет
он уже никогда никому
не расскажет

Я накрываю стакан водки хлебом
Давлюсь пустырником Жгу свечу
Смотрю в телевизоре про милость
к тем которые из лагерей вернутся
Мне кажется сейчас я вижу и говорю
кромешную чушь
Я считаю до ста Адвокат достал
И опять до ста
Что бы не ебануться
Друг всегда и во всем находил знак судьбы
и учил санскрит
Может быть он теперь единственный
кто понимает о чем там трубит ангел
И рождественская снежинка не тает в его руках
и звезда ему говорит
И поют колыбельную группа «the Monkees»
и невидимые нам небесные мамки
Да простит меня товарищ поэт-композитор за метафору взятую напрокат.
Я куплю пять пачек «Маркин-чая»
и послушаю «Трудного детства» все песни
Даже если бы кинопленку жизни
можно было смотать назад
Вряд ли будет что-то еще страшней
еще интересней
еще
даже если
Я хочу говорить
я хочу свою речь на петле для убийц
в один узел связать
знаю я не судья и слова ни к чему
и молчание впрочем какая-то лажа
На Рождество убили моего друга
Теперь он смотрит Богу в глаза
Только вот про их цвет
он уже никогда никому не расскажет
Крепкий мат крепкий чай
крепкое пожатие дрожащей руки
Металлическая стружка
фиолетово-праздничный серпантин
на рабочей рубахе
Я не думал что запомню
запомню тебя таким
первым
в очереди за солнцем
уходящим на хер ………………

* * *

Тягучий запах рыжеющей хвои и ритмичное мигание лампочек праздничной гирлянды.

Лоскутики мандариновой кожуры на искрящихся холмах снегов.

Даже рытвины следов от чьих-то башмаков в это время воспринимаются волшебно.

Следы волхвов. Следы Деда Мороза. Следы человека.

В рождественскую не по южному морозную ночь, уложив детей спать, мы с женой пошли в церковь.

Ее золотистый купол в эпицентре новостройки видно из окна нашей многоэтажки.

Горели свечи. Пел хор. Шла служба. Мы стояли.

Я не разбирал то, что пел хор, я просто решил пропускать его пение через себя.

Пропускал как проводник. Я поймал эту волну и через несколько минут мое сердце начало биться в этом ритме. Мерном и мирном. Я перестал думать о лишнем.

Морозный вечер. Рождество. Вороны исполняют танго.

Тумана маковый раствор разлил нерасторопный ангел.

Я познакомился с Сашей Феодосьевым лет двадцать с лишним назад.

Я жил тогда в поселке «Гигант» и работал на заводе фрезеровщиком.

Работал в цехе коммунистического труда.

Я носил серьгу в ухе, драные джинсы и на башке моей был панковский полу-ирокез. В поселке это было круто. Лет двадцать с лишним тому назад.

А ну я же еще и очкарик. Короче белый ворон:) Надо мной стебались, но я себя в обиду не давал.

Дрался беспощадно. По любому поводу и без повода. Я люблю музыку. Жесткую. Конечно рок.

Саша был из семьи преподавателей. Он был отличником в школе. Супер-мозг. Этот отличник после школы из-за своей некоммуникабельности и особенности не смог найти себя в дальнейшем обучении.

Мы трепались о музыке. Пили крепкий чай. Вместе ходили на завод. Он был очень умным.

Разбирался в политике. Читал много книг. Изучал санскрит. В названии города Сальска и местной реки он нашел древний мистический корень Сал.

Он верил в судьбу в знаки и в предназначение.

Он буквально доставал своими рассуждениями на любые темы. Искал аргументы.

Копался в книгах. Спорил. Жадно. Жарко. Может быть, из-за этого у него не было особых друзей.

Его никто не воспринимал всерьез. Если не хуже. Деревня.

Однажды у меня случился сердечный приступ.

После реанимации мне вдруг предельно четко стала видна схожесть человека с бумажным листом. Дунь и улетит. Тронь и порвется. Я перестал драться.

Мне стало жаль всех, с кем я дрался. Короче, я стал пацифистом. По-правде. Немного ослаб.

Забыл, что такое удар и бить. Да еще и сердце. Гребанная тахикардия. Постоянные лекарства. Капельницы. Жилец больниц, в общем. Саша приходил ко мне. Он брил голову на лысо и поднимал пудовую гирю. Читал Маяковского и хотел революции. Он проповедовал и проповедовал что-то свое.

Он рассказывал, что происходит в поселке и мире и в небе со звездами.

Крепкий чай и крепкий треп обо всем.

Да, кстати, он же не смог учиться в институте, потому что в общаге надо было бухать и быть как все.

Он не смог тогда. Потом он ушел в армию. Подъемы гири и курение беспонтовых трав для коммуникативного братания с сослуживцами явно не помогли.

Сбежал. Вскрылся и попал в «Кащенко».

Вернулся домой. Завод.

Это Саша.

Все это было. Я ломаю хронологию. Я не помню порядок чисел.

Я знаю, что это было.

Ну а меня, в тот самый момент, когда я стал жалеть битых мной и держать не удар а руку на своем пульсе, пугаясь неритмичного сердцебиения, короче в это время меня и подорвали несколько отвязных бойцов из поселковых центровых ребят.

Их было четверо. Я шел на работу. Один. Они меня знали, и я знал их.

Но я выскочил из среды обитания. Не тусил в «центре». Не курил с ними, не искал на «стакан» сообща.

Меня забыли типа.

Я стал чужим. Да еще эта серьга. Браслеты. Феньки.

Меня били долго и серьезно. Кинули в машину и вывезли в лесопасадку. Били там.

Потом я понял, что прибили бы. Потому что я был один сплошной синяк.

Как я вырвался одному Богу известно. Только ему известно как мне на бегу попался железный штырь, и я его вырвал из земли, что бы отбиться. Как я оторвался. Как я встретил старшего брата, и почему он именно в этот вечер был на даче там неподалеку.

Саша потом сказал — это судьба. Я хотел в этот же вечер в аффекте пойти, найти и завалить одного из этих типов.

Мама меня остановила. В милицию не заявили, побоялись, что они сожгут дом. Или еще что-то. Родители-старики.

В деревне ведь где и лампы не светят хозяин — ночь и нож.

Я выжил, поборол нахлынувший страх и уехал из поселка.

Саша остался. Когда я приезжал к маме, я привозил с собой много музыки.

Соник юс. Аукцыон. Гражданская оборона. «В очередь за солнцем на холодном углу… ты сядешь на колеса я сяду на иглу…» Слушали и пили чай. Трепались.

Он с родителями торговал на рынке конфетами и приносил их нам. Угощал мою маму.

Саша был нервный и обидчивый. Он изучал санскрит. Гирю скорей всего сдал на металлолом.

Он пытался играть на гитаре. Учился. Но как-то все это было не его. Но он очень хотел.

Я писал стихи. Читал их. Меня там печатали в каких-то газетах. Я как-то со временем перестал жалеть тех, кого не стоит жалеть. Короче, драк было много. Я рассказывал о тусовках. О Питере. О Калуге. О концертах.

О том, как водку сменяет пустырник, а колеса стучат чарующие ритмы… Ну, про то как, становясь старше, все так же стараешься жить без фальши. По Саше было видно, что он рад за меня, за то, что я как-то состоялся.

Выкарабкался.

Еще я видел, что он немного завидует мне.

А однажды он крепко обиделся на меня за какое то мое высказывание в его адрес. Я как-то резко сказал, что нужно жить как угодно, ошибаться, но жить, а не читать о жизни, не читать про нее у других.

Мы долго не виделись. Не разговаривали. Когда я приезжал к маме, он не приходил в гости.

Да самое главное, когда Сашину маму парализовало, он несколько лет ухаживал за ней. Рынок забросил.

Жили на пенсию. Взрослый сын и парализованная мать в одной квартире. Он ухаживал за ней до последнего. Потом вслед за отцом через несколько лет умерла его мама.

Он то бухал — то лечился. Его старший брат все-таки следил за ним. Саша был тише воды. Соседи не слышали шума в его квартире и не знали, что он там и как он. Он жил незаметно.

В маленьком поселке без друзей Саша кентовался со всякой шушерой. Один из тех типов, что бил меня лет двадцать тому назад, жил с Сашей по соседству. Когда этот урод в очередной раз приходил из тюрьмы пару месяцев они вместе бухали. Сашина квартира стала точкой.

Бездна. Тем для разговоров в поселке мало и я уверен, что Саша рассказывал там и про меня.

Они терли. Саша был за меня.

Нервно. Навязчиво. Честно.

В ноябре, когда я приехал к маме, мы пошли с ней на рынок, и я раза три встретил того типа, который меня бил тогда двадцать с лишним назад.

Я почувствовал, что это какой то знак. Подтверждение чего-то важного что ли.

Я сказал маме, что сейчас бы порвал его. В пять секунд. Я не простил его, не смотря на то, что благодаря той драке я выскочил из поселка в люди. Мама сказала, думай о детях. Я думаю о них. А еще я встретил Сашу. Мы поговорили, пока шли по дороге домой.

Он расспросил о семье, о детях и жене. Он очень трепетно относился к Ире.

Она ведь тоже всегда разговаривала с ним и слушала его байки о звездах и мистике.

Она закончила физ-мат, а он был знатоком цифр. Они понимали, о чем говорили, а я нет.

Он и обиделся тогда на меня за то, что я стебанул его при ней. Саша был философом.

Он пил чай на даче и следил за полетом пчел, за лучами солнца продирающимся сквозь тучи.

Он смотрел в природу своими глазами и видел свое. Он изучал санскрит, и в очередной раз рассказал, что открыл в названии города Сальска корень Сал.

Он был рабочим в поссовете и убирал поселок от мусора и копал могилы.

Он шутил, типа тот, кто каждый день видит это — получает прививку от смерти.

У него дрожали руки, когда он прикуривал, а по мобиле, которую он достал и приложил к уху, в тот момент точно никто не звонил. Я рассказал ему о своих новых песнях. О том, что совмещаю постулаты мировых религий с законами бойцовского клуба.

Он тяжело вздохнул. Закурил. И улыбнулся.

Прощаясь, он сказал, что увидимся в следующий раз, когда я еще приеду в поселок.

Увидимся — сказал я. Мне было очень тяжело его видеть.

В Рождественскую ночь, когда я с женой стоял в церкви
и мы попускали через себя смирение и веру,
за четыреста километров от меня
Сашу Феодосьева
убил тот самый тип, который бил меня
лет двадцать с лишним тому назад.
Убил у него в квартире.
Жизнь человека без лирических отступлений
умещается в один бумажный листок.
Тронь и этот листок рассыплется.
Следы человека исчезают вместе с потоками воды
в которую превращается снег.
Нас окружают знаки, которые мы не способны разглядеть.
В очереди за Солнцем не протолкнуться.
Я знаю, что теперь ты точно можешь мне объяснить
какого цвета глаза Бога
и на каком языке он разговаривает.
Точно и аргументировано.
И я тебе верю.
Я не мог все это
не написать.
Прости…

Материалы по теме:

Все точно так же как вчера а если кто и радуется в это время гОда так это — снеговики и точно что Не торговки подМерзшими цветами и тем более не воробьи все это угадывается по интерьеру города по инею на ладони бронзовой руки того кто воздвиг себе
Jaзык Натюрморт где в паутины нить паук вплетает тени, где острый лунный луч царапает плечо, где буйство чувств, сиречь — натертые колени, пылает в томной мгле багряною парчой,
литл дарлинг ты слышишь меня литл дарлинг мне кажется это правильным пусть слишком но всё-таки правильным утро дышит опять чёрти чем