За солнцем

Если б кинопленку
жизни
можно было смотать немного назад
Ты относился бы к ней более тонко
или пустил ее точно так же
На Рождество убили моего друга
Теперь он смотрит Богу в глаза
Только вот про их цвет
он уже никогда никому
не расскажет

Я накрываю стакан водки хлебом
Давлюсь пустырником Жгу свечу
Смотрю в телевизоре про милость
к тем которые из лагерей вернутся
Мне кажется сейчас я вижу и говорю
кромешную чушь
Я считаю до ста Адвокат достал
И опять до ста
Что бы не ебануться
Друг всегда и во всем находил знак судьбы
и учил санскрит
Может быть он теперь единственный
кто понимает о чем там трубит ангел
И рождественская снежинка не тает в его руках
и звезда ему говорит
И поют колыбельную группа «the Monkees»
и невидимые нам небесные мамки
Да простит меня товарищ поэт-композитор за метафору взятую напрокат.
Я куплю пять пачек «Маркин-чая»
и послушаю «Трудного детства» все песни
Даже если бы кинопленку жизни
можно было смотать назад
Вряд ли будет что-то еще страшней
еще интересней
еще
даже если
Я хочу говорить
я хочу свою речь на петле для убийц
в один узел связать
знаю я не судья и слова ни к чему
и молчание впрочем какая-то лажа
На Рождество убили моего друга
Теперь он смотрит Богу в глаза
Только вот про их цвет
он уже никогда никому не расскажет
Крепкий мат крепкий чай
крепкое пожатие дрожащей руки
Металлическая стружка
фиолетово-праздничный серпантин
на рабочей рубахе
Я не думал что запомню
запомню тебя таким
первым
в очереди за солнцем
уходящим на хер ………………

* * *

Тягучий запах рыжеющей хвои и ритмичное мигание лампочек праздничной гирлянды.

Лоскутики мандариновой кожуры на искрящихся холмах снегов.

Даже рытвины следов от чьих-то башмаков в это время воспринимаются волшебно.

Следы волхвов. Следы Деда Мороза. Следы человека.

В рождественскую не по южному морозную ночь, уложив детей спать, мы с женой пошли в церковь.

Ее золотистый купол в эпицентре новостройки видно из окна нашей многоэтажки.

Горели свечи. Пел хор. Шла служба. Мы стояли.

Я не разбирал то, что пел хор, я просто решил пропускать его пение через себя.

Пропускал как проводник. Я поймал эту волну и через несколько минут мое сердце начало биться в этом ритме. Мерном и мирном. Я перестал думать о лишнем.

Морозный вечер. Рождество. Вороны исполняют танго.

Тумана маковый раствор разлил нерасторопный ангел.

Я познакомился с Сашей Феодосьевым лет двадцать с лишним назад.

Я жил тогда в поселке «Гигант» и работал на заводе фрезеровщиком.

Работал в цехе коммунистического труда.

Я носил серьгу в ухе, драные джинсы и на башке моей был панковский полу-ирокез. В поселке это было круто. Лет двадцать с лишним тому назад.

А ну я же еще и очкарик. Короче белый ворон:) Надо мной стебались, но я себя в обиду не давал.

Дрался беспощадно. По любому поводу и без повода. Я люблю музыку. Жесткую. Конечно рок.

Саша был из семьи преподавателей. Он был отличником в школе. Супер-мозг. Этот отличник после школы из-за своей некоммуникабельности и особенности не смог найти себя в дальнейшем обучении.

Мы трепались о музыке. Пили крепкий чай. Вместе ходили на завод. Он был очень умным.

Разбирался в политике. Читал много книг. Изучал санскрит. В названии города Сальска и местной реки он нашел древний мистический корень Сал.

Он верил в судьбу в знаки и в предназначение.

Он буквально доставал своими рассуждениями на любые темы. Искал аргументы.

Копался в книгах. Спорил. Жадно. Жарко. Может быть, из-за этого у него не было особых друзей.

Его никто не воспринимал всерьез. Если не хуже. Деревня.

Однажды у меня случился сердечный приступ.

После реанимации мне вдруг предельно четко стала видна схожесть человека с бумажным листом. Дунь и улетит. Тронь и порвется. Я перестал драться.

Мне стало жаль всех, с кем я дрался. Короче, я стал пацифистом. По-правде. Немного ослаб.

Забыл, что такое удар и бить. Да еще и сердце. Гребанная тахикардия. Постоянные лекарства. Капельницы. Жилец больниц, в общем. Саша приходил ко мне. Он брил голову на лысо и поднимал пудовую гирю. Читал Маяковского и хотел революции. Он проповедовал и проповедовал что-то свое.

Он рассказывал, что происходит в поселке и мире и в небе со звездами.

Крепкий чай и крепкий треп обо всем.

Да, кстати, он же не смог учиться в институте, потому что в общаге надо было бухать и быть как все.

Он не смог тогда. Потом он ушел в армию. Подъемы гири и курение беспонтовых трав для коммуникативного братания с сослуживцами явно не помогли.

Сбежал. Вскрылся и попал в «Кащенко».

Вернулся домой. Завод.

Это Саша.

Все это было. Я ломаю хронологию. Я не помню порядок чисел.

Я знаю, что это было.

Ну а меня, в тот самый момент, когда я стал жалеть битых мной и держать не удар а руку на своем пульсе, пугаясь неритмичного сердцебиения, короче в это время меня и подорвали несколько отвязных бойцов из поселковых центровых ребят.

Их было четверо. Я шел на работу. Один. Они меня знали, и я знал их.

Но я выскочил из среды обитания. Не тусил в «центре». Не курил с ними, не искал на «стакан» сообща.

Меня забыли типа.

Я стал чужим. Да еще эта серьга. Браслеты. Феньки.

Меня били долго и серьезно. Кинули в машину и вывезли в лесопасадку. Били там.

Потом я понял, что прибили бы. Потому что я был один сплошной синяк.

Как я вырвался одному Богу известно. Только ему известно как мне на бегу попался железный штырь, и я его вырвал из земли, что бы отбиться. Как я оторвался. Как я встретил старшего брата, и почему он именно в этот вечер был на даче там неподалеку.

Саша потом сказал — это судьба. Я хотел в этот же вечер в аффекте пойти, найти и завалить одного из этих типов.

Мама меня остановила. В милицию не заявили, побоялись, что они сожгут дом. Или еще что-то. Родители-старики.

В деревне ведь где и лампы не светят хозяин — ночь и нож.

Я выжил, поборол нахлынувший страх и уехал из поселка.

Саша остался. Когда я приезжал к маме, я привозил с собой много музыки.

Соник юс. Аукцыон. Гражданская оборона. «В очередь за солнцем на холодном углу… ты сядешь на колеса я сяду на иглу…» Слушали и пили чай. Трепались.

Он с родителями торговал на рынке конфетами и приносил их нам. Угощал мою маму.

Саша был нервный и обидчивый. Он изучал санскрит. Гирю скорей всего сдал на металлолом.

Он пытался играть на гитаре. Учился. Но как-то все это было не его. Но он очень хотел.

Я писал стихи. Читал их. Меня там печатали в каких-то газетах. Я как-то со временем перестал жалеть тех, кого не стоит жалеть. Короче, драк было много. Я рассказывал о тусовках. О Питере. О Калуге. О концертах.

О том, как водку сменяет пустырник, а колеса стучат чарующие ритмы… Ну, про то как, становясь старше, все так же стараешься жить без фальши. По Саше было видно, что он рад за меня, за то, что я как-то состоялся.

Выкарабкался.

Еще я видел, что он немного завидует мне.

А однажды он крепко обиделся на меня за какое то мое высказывание в его адрес. Я как-то резко сказал, что нужно жить как угодно, ошибаться, но жить, а не читать о жизни, не читать про нее у других.

Мы долго не виделись. Не разговаривали. Когда я приезжал к маме, он не приходил в гости.

Да самое главное, когда Сашину маму парализовало, он несколько лет ухаживал за ней. Рынок забросил.

Жили на пенсию. Взрослый сын и парализованная мать в одной квартире. Он ухаживал за ней до последнего. Потом вслед за отцом через несколько лет умерла его мама.

Он то бухал — то лечился. Его старший брат все-таки следил за ним. Саша был тише воды. Соседи не слышали шума в его квартире и не знали, что он там и как он. Он жил незаметно.

В маленьком поселке без друзей Саша кентовался со всякой шушерой. Один из тех типов, что бил меня лет двадцать тому назад, жил с Сашей по соседству. Когда этот урод в очередной раз приходил из тюрьмы пару месяцев они вместе бухали. Сашина квартира стала точкой.

Бездна. Тем для разговоров в поселке мало и я уверен, что Саша рассказывал там и про меня.

Они терли. Саша был за меня.

Нервно. Навязчиво. Честно.

В ноябре, когда я приехал к маме, мы пошли с ней на рынок, и я раза три встретил того типа, который меня бил тогда двадцать с лишним назад.

Я почувствовал, что это какой то знак. Подтверждение чего-то важного что ли.

Я сказал маме, что сейчас бы порвал его. В пять секунд. Я не простил его, не смотря на то, что благодаря той драке я выскочил из поселка в люди. Мама сказала, думай о детях. Я думаю о них. А еще я встретил Сашу. Мы поговорили, пока шли по дороге домой.

Он расспросил о семье, о детях и жене. Он очень трепетно относился к Ире.

Она ведь тоже всегда разговаривала с ним и слушала его байки о звездах и мистике.

Она закончила физ-мат, а он был знатоком цифр. Они понимали, о чем говорили, а я нет.

Он и обиделся тогда на меня за то, что я стебанул его при ней. Саша был философом.

Он пил чай на даче и следил за полетом пчел, за лучами солнца продирающимся сквозь тучи.

Он смотрел в природу своими глазами и видел свое. Он изучал санскрит, и в очередной раз рассказал, что открыл в названии города Сальска корень Сал.

Он был рабочим в поссовете и убирал поселок от мусора и копал могилы.

Он шутил, типа тот, кто каждый день видит это — получает прививку от смерти.

У него дрожали руки, когда он прикуривал, а по мобиле, которую он достал и приложил к уху, в тот момент точно никто не звонил. Я рассказал ему о своих новых песнях. О том, что совмещаю постулаты мировых религий с законами бойцовского клуба.

Он тяжело вздохнул. Закурил. И улыбнулся.

Прощаясь, он сказал, что увидимся в следующий раз, когда я еще приеду в поселок.

Увидимся — сказал я. Мне было очень тяжело его видеть.

В Рождественскую ночь, когда я с женой стоял в церкви
и мы попускали через себя смирение и веру,
за четыреста километров от меня
Сашу Феодосьева
убил тот самый тип, который бил меня
лет двадцать с лишним тому назад.
Убил у него в квартире.
Жизнь человека без лирических отступлений
умещается в один бумажный листок.
Тронь и этот листок рассыплется.
Следы человека исчезают вместе с потоками воды
в которую превращается снег.
Нас окружают знаки, которые мы не способны разглядеть.
В очереди за Солнцем не протолкнуться.
Я знаю, что теперь ты точно можешь мне объяснить
какого цвета глаза Бога
и на каком языке он разговаривает.
Точно и аргументировано.
И я тебе верю.
Я не мог все это
не написать.
Прости…

Материалы по теме:

В Париже сезон мод В Париже сезон мод В России — межсезонье В Германии пьют бир Сплошной октоберфест В глаза унылых морд В плащи цветной болоньи Вселенский Мойдодыр Струит росу небес
Дальше только дома… Дальше только дома, ось земли неподвластная взгляду. Вид аптеки, стена, ртуть вдыхаешь как ладан.
Трамвайная Ни красок ни холстов ни пепла в голове Пустая болтовня незримых пассажиров Трамвая что лет сто Как соскочил в кювет И некая фигня Нависшая над миром Вполне обычных дней Озвученных разлук Фонарных пустяков