Записи с неприхваченного диктофона. Запись третья. Про дать дуба

Записи с неприхваченного диктофона. Запись третья. Про дать дуба

Записи с неприхваченного диктофона. Запись третья. Про дать дуба
Записи с неприхваченного диктофона

Девяностым годам прошлого века, страшно смешным, смешным, страшно, посвящаю
«Лирический поэт о гибели лирического поэта»
День вышел на редкость удачным. Я ширнулся тогда тоже и сделал два дельных дела. Во-первых, мой друг, чуть взгрустнув, всё обещал мне умереть от передозировки, но поменял планы и собрался жениться.

А между делом переутомился и расслабился. Он всегда расслаблялся в говно там, где самый конченый паяц собирался в кучку. Инстинкт самосохранения ему не достался, он компенсировал его, как мог, смесью хитрожопости и щепетильности. А потому, услышав зов смерти, ушел от стада, как уходит старый олень. Куда-то далеко — в недра коридора. Но я не пил водки и не записывал стихотворения — я его видел. Я сидел на подоконнике, ловил ртом звезды и, нежно подержав в губах, со стоном отпускал их в осеннее черное. Страсть, застряв в горле, возвращалась в тело огромными пологими волнами. Я не мог сделать им больно — и да, я его видел…

А уже через час, развинченный, с промытой адреналином головой, я прижимал его невесту к мокрому в тряпку свитеру. Она так плакала, что я сгреб ее за волосы и кажется, сделал больно. Мудак же наш лежал на диване, шепотом улыбался и придерживал рукой чье-то большое сердце.

И тут, во-вторых, зазвонил телефон.

— Сволочь, — сказала трубка, — кончай мучить ребенка. Кончай, или я тебя убью.

И эта «сволочь» была мне тоже хорошо знакома. Я выслушивал ее на рассвете, когда ложился спать в надежде на костюмированный сон, где была дама с родинкой на шее. Я выслушивал ее днем, когда в похмельной жажде денег за перевод хватал трубку и заливал чаем клавиатуру. Я выслушивал ее по вечерам, когда звезды рыбами чертили по черному, а друзья норовили окочуриться в коридоре. Мой блокнот был уже полон стихотворений и тюремных клеток, которые я рисовал, щурясь на оживший телефон. В бессильной ярости, поверх лирики и эпоса, поверх дамы с родинкой на шее…

И вот тогда я ломанулся на кухню. Там было оно — единственное отверстие, которое выходило в другую подворотню. А я — я наконец-то начинал хоть что-то понимать. Я влез на плиту, упал, снова влез и приник к бойничке под потолком. Я увидел деревья, я увидел дом, я увидел окна — я не увидел ничего. Телефон зазвонил снова.

— Сволочь, — сказала женщина, — ты сгоришь в аду за этого ребенка. Знай, гадина — я тебя достану.

Я вылетел из подъезда и чуть не сбил с ног безногого — он работал на Невском афганцем, а сюда заезжал на своей коляске, чтобы походить-поразмяться, основательно пожрать и поссать в романтическую нишу под моим окном. Мы давно и страстно любили друг друга.

— Чтоб ты сдох, — сказал он мне вслед.

И я мог бы спокойно подобрать это с земли и возвращаться восвояси — но я все еще бежал за ней. За этой женщиной. За своей смертью. В соседней подворотне я повел носом, запрыгнул в какой-то подъезд, вскарабкался на какой-то этаж и толкнул незапертую дверь. Потом я пытался повторить этот трюк — не вышло. Ни подъезда, ни этажа — ничего я «в потом» не нашел. И может, даже не очень хотел… Ну а женщина — она сидела прямо напротив двери, у окна. Держала телефон на коленях, покачивала красивой ногой в красной туфельке и курила папиросу. Она вообще была охуительная. С ухоженными волосами и ногтями. С прямой спиной танцовщицы. И с чудовищной харей — испитой, отекшей и блёклой. Вокруг этой нефертити простирался разнузданный срач. Это была не просто коммунальная кухня под началом у шизофренички, это был бред на тему. Бред, где вместо грязной посуды была грязная посуда со всех помоек зачумленного города. Где вместо стаи кошек была стая марсианских крысоедов. Где вместо тараканов над плитой был транзит тараканьих армий. Я устал и присел у стены.

— Зачем ты мне звонишь, — сказал я.

— Нет у меня никакого ребенка, — сказал я.

— Может, это я ору? — сказал я.

— Но ведь это же твое окно, дорогой, — удивилась она, наливая мне коньяк.

Возразить здесь было совершенно нечего. Перед нами был вид на заплаканную стену с одним глазом. С окном — не окном, но моим. Передо мной был человек, который мыслил логично. А вот надо мной жила сумасшедшая со смертельно больным мальчиком. Я слышал ее, нефертити — его. Вот, собственно, и все. Мы выпили, подружились, немного поболтали о свойствах здешней акустики. Мы даже поиграли, что ищем заложенное окошко, около которого рыдает мальчуган. У нее были дивные манеры, она кое-что прочитала на своем веку, но под конец все испортила, свалившись в историю о своих несчастьях.

И глядя на эту старую, красивую, старую алкоголичку в томатном соусе, я вдруг все увидел. Я увидел поверх ее ногтей и тараканов, как мой отец умрет один в другом городе, в городе, из которого я убежал в детство, увидел, как мой друг — у меня на руках — перестанет придерживать чье-то большое сердце, увидел, как однажды зимой застрелю человека и как на этом моя молодость закончится. Я даже увидел, как окажусь на граничке и как впереди будет чужая земля — плоская земля, где живут эскимосы и делают всякое стыдное, но для начала спросив разрешения у смерти.

Героин придавал прозрению дурковатый оттенок стоицизма. Бытового и без заморочек — как у почтенного Сенеки. Меня не тошнило, как тошнит, когда смерть прет и прет на тебя — даже из пор прохожих. Совсем нет. Жизнь просто вытекала у меня из вен. Но очень медленно. Слишком медленно. Не как у человека — как у дерева. Я и страдал, как дерево. Я чувствовал себя обреченным, а еще — уравновешенным и сильным, как молодой дуб.

Как молодой дуб, которому всего-то от роду 300 лет.
1996, Петербург

Отметить: Записи с неприхваченного диктофона. Запись третья. Про дать дуба

Материалы по теме:

Преодолевая кризис… Вот и прошелестел год «Мировому кризису». Выжили таки… Что можно сказать… точнее какие итоги можно подвести… мои итоги… до банкротства транснациональных корпораций мне дела нет… честно… во всяком случае, пока.
Сменившие профессию Когда развалилась огромная страна, что для многих было неожиданно, большинству из людей, вчера еще являющихся подданными всесильной державы, пришлось сменить свою профессию.
Ахиллесова пята Вообще, вся эта история с пяткой вызывала у меня в детстве жгучий интерес…
Комментировать: Записи с неприхваченного диктофона. Запись третья. Про дать дуба