Житейские истории

Житейские истории

Житейские истории
Иногда…
Но только иногда — очень редко, значит…
Иногда меня спрашивают…
Нет, не о том, как доехать до Черемушков из Измайлово — именно об этом уже не спрашивают никогда, хотя — раньше — об этом спрашивали постоянно…

Да-да…
Спрашивали — и где ближайший магазин, и где можно пописать, если нет туалета…
Никто не спрашивал меня о смысле жизни — и это уже хорошо: на все остальные вопросы ответы я знаю, а на этот — нет…

…Но вот иногда меня спрашивают:
— А почему ты себя считаешь писателем, если почти ничего не придумываешь — а просто описываешь свою жизнь?
Писатель должен обладать фантазией, он обязан придумывать персонажей и коллизии их отношений — возьми, хотя бы, того же Достоевского: вот, кто умница, а не трепач…
То есть, получается, что я пишу рассказы и романы, а в них — реальные люди, и в этом — мой грех?
Ругаться не стану — задумаюсь…
Ну, выдумать я могу многое — только в этом ли отдача моих долгов?
Это, как ты должен 100 руб., а отдаешь — нарисованную тобой же бумажку?
В смысле, фантазию?
Так получается…
Только разве можно платить фантазиями за то, что было, и теперь есть?
Можно, скорее всего…
Можно…
Но как-то скользко, нехорошо получается…

…Иногда мне говорят:
— Какой же ты писатель, если рассказываешь не о выдуманном мире, а о своем, хоть и бывшем?

А я и не знаю, что ответить…
Мог бы ответить, что у меня масса фантазий в голове — где они и остаются…
Мог бы еще рассердиться, что некто сомневается в моих писательских способностях…
Мог бы вспомнить даже Хорхе Луиса Борхеса…
Вот, в нем — никто не сомневался, все в нем были уверены — и он стал великим писателем…
Да…
Грустная схема, по которой я никогда великим писателем и не стану…
Или — тут тавтология?
Великий — лишнее слово…
Но теперь пора ответить на вопрос: кто я, Писатель — или нет?

Скорее всего, нет…
У писателей трубки…
Я пытался курить — они моей же слюной и булькали…
И многозначительность лица — где она?
Только растерянность и страх перед грядущей нищетой?
Писатели, кстати, только до 30 лет бывают нищими, а потом как пошло, как поехало…
Да, точно — ну, какой из меня писатель?
Никакой…
И это — благая весть, ибо я не люблю определений, не люблю размеров гроба, не люблю, чтобы меня пытались засунуть в одно слово — даже, если это слово — Писатель…
Точно — я не писатель, а потому просто расскажу одну историю, которая тронула меня за сердце…

* * *
Володя Крылов был разгильдяем…
То есть, можно сказать и хуже, по-русски, но…
Нет уж — грубости я не терплю, мат — в умеренных дозах, а тут будет такая неумеренная доза, что лучше сказать сразу — Разгильдяй — и успокоиться…
Тогда я работал режиссером-постановщиком…

…Ну, работа, как работа — просто при желании, можно много заработать…
Я что делал?
К любому не своему сценарию — тексты песен писал, а потом уже — и свои сценарии, и свои стихи, и свои картины…
Нет… Отдам должное тому времени: оно давало мне возможность очень хорошо зарабатывать притом, что деньги я получал за то, чем занимался по призванию и любви…
Ну, это редко так бывает — но случилось, все же…
Да… Но я и тогда понимал : «Такого не должно быть… И не бывает…»
Так, после этого того и не было…
Значит — я тогда верно угадал?
Не дает Бог человеку творческой гармонии…
То ли — заботится о нем, то ли — о себе, ревнивом??
Ну, это же не главное, все же — счастье, оно так мимолетно…

…Володя был у меня директором картины…
Картин, даже — если быть точнее…
Это бы самый отвратительный из всех директоров картин, которых я встречал на своем веку…
То есть — он был не просто директор картины, а — ее уничтожитель…
Это я быстро понял — когда в одном моем фильме была массовка в 30 человек, им надо было платить деньги, Володя об этом — знал, но именно в ту смену он и не появился…
— А чем платить? — спросила меня ассистентка Оля, девушка с искусанными губами, расхлябанным телом, биолог по образованию и дура от рождения.
— Чем?

…Денег у меня не было…
То есть, у меня было копеек 30, на которые я собирался доехать до ресторана ВТО, где — ясное дело — были мои знакомые, которые уже давно пили и гуляли…
Да… Войти в ВТО было проблемой — но у меня там уже были знакомые официантки — так что, они бы меня пропустили,
Бог с ним, с ВТО — передо мной были более насущный проблемы…

— Звони Володе! — приказал я. — Он — директор, у него — все деньги!
— Я звонила… Но его жена сказал, что Володя вчера вечером уехал в Румынию, а денег наличных — нет!
— У него же наши, рабочие деньги! — захрипел я, изображая инфаркт: я видел в кино, как надо изображать волнение…
— Значит, он уехал, деньги взял — а чем нам массовке платить?
— Это вы режиссер… — сказала Оля. — Вот, вы и ответьте…
— А у тебя денег нет?
— Нет. Но я могу занять… — сказала она своим рыбьим ртом.
— Ладно, ты доставай сейчас — а мы тебе отдадим потом. Хорошо?
— Хорошо!

Через час мы массовке деньги отдали — Оля их достала…
Где? Не знаю…
У нее папа был, чуть ли ни академик, да и знакомые богатые — вроде тех моих, в ВТО…
Но в ВТО не принято было одалживать деньги…
Было что принято? Пить на чужой счет, зависать лицом над мясом по-татарски и рассказывать о своей гениальности…
В Олиной компании все, как видно, было хоть и так же — но немного человечнее…

А Володя потом вернулся, деньги отдал и покаялся в своих грехах передо мной…
Мой худрук сказал: «Гони его в шею!»
Он был прав.
Но мне как-то стыдно было гнать человека… Нет…
Невозможно даже…
Мы с этим Вовой так беседовали как-то…
Он мне рассказал о своих годах учения во ВГИКе, и о брате, о родителях…
И мама его как-то на студию приезжала, меня нашла — и сразу пирожки доставать из огромной сумки, что-то еще, коньяк дорогой:
— Спасибо, что вы такой замечательный друг моего Вовы…
Тьфу!
Ну, разве я мог его просто так вот? Прогнать?

Худруку я сказал: «Подумаю», а сам продолжил снимать кино…
Вова мне позвонил и пригласил в гости.
По всем принципам надо было отказаться — но я поехал…

Мы сидели в двухкомнатной квартире сталинской застройки, пили вино и беседовали с его женой Тамарой…
Ну, Володя уже спал — перепил…
А Тамара — была свежа, хотя и я — не очень…
— Ты видел кошку у нас? — спросила она.

Кошек я не люблю в принципе, но на такой вопрос отвечать своей нелюбовью?

— Нет.
— А ты к ней приглядись, когда появится… Это же — моя мама…

В сердце ухнуло что-то, и — застыло…

— Мама?
— Да… — кивнула Тома, и стала рассказывать мне долгую, длинную историю на час, из которой я вынес, что Вова ее младше на 16 лет, что у нее есть сын — Макс, которому уже 10, что Вову она любит самозабвенно.
И что кошка в их доме — это ее мама, которая из мамы переродилась в кошку…
Когда кошка появилась, я ей попытался поцеловать лапу — мама, все же… Этой… Томы…
Но кошка меня поцарапала, нос стал хлюпать кровью и я откланялся честь по чести — то есть, ничего плохого про кошку так и не сказал, хотя и хорошего не подумал…

Володю я из директоров не выгнал, хотя и мог — но вскоре, заболев охотой к перемене мест, просто уехал из Москвы, из России, из СССР.
Вова подарил незадолго до моего отъезда волчью шапку.
Огромную, жаркую, как чрево той самой волчицы, которую на эту шапку и пустили……
Я ему отдал перед отъездом.
— Это подарок! — кричал он… — Я тебя прошу — не отдавай мне мой подарок!
— Ну, там, куда я еду — и так жарко, а тут еще и твоя шапка — совсем не выжить, а сгореть…
Не помню, как — но шапку я ему оставил.
И он — при этом — глядел на меня глазами убиваемой охотниками волчицы…

* * *
…А потом завертело меня, закрутило…
Надо было выживать — чтобы жить когда-то потом, когда выживешь…
За последнюю картину денег я не успел получить — я уехал…
Доверенность оставил маме — все же, очень большая сумма набегала, тысяч 12 рублей…
Это много было тогда… 1990 год…
Но как выяснилось, Вова не сдал необходимые документы, вся группа осталась без постановочных и премий, моя мама — без 12 тыс, я был зол, звонил в Москву /и прозвонил почти эти самые 12 тыс, ибо телефон тогда был ужасно с Россией дорог/, ничего не добился и плюнул, хотя злобу на Вову в душе и затаил…

И так получилось, что из последней свой московской жизни запомнил я несколько имен — Вовы, Оли — моей ассистентки и Томы, Вовиной жены.
Вот имени кошки я, правда, и не запомнил — к ней как-то само прилепилось данное мною имя «Мама».

И тут — лет 15 спустя — поучил письмо. По инету..
Даже не письмо — нет, а новая тема в гостевой моего сайта вознила — «Боже, какая я дура».

Я и вообще за самокритику — если не свою, а тут такое самопокаяние…
Писала Таня — ну, долго рассказывать о ней, у нее своя история, что здесь как бы и лишняя — но ее со мной познакомил Вова.

— Дура я… — писала Таня. — Давно мне было тебя в инете искать — вот, и нашла бы…

Дальше был адрес ее электронной почты — и мы стали изредка переписываться.

— А что с Вовой? — спросил я у нее в одном из первых писем.
— Я тебе не хочу рассказывать, — ответила она…

«Расскажет, — подумал я. — Точно. Но просто драматургия такая: надо время потянуть… Паузу… Как актеру на сцене.»
— Ладно… Потом-то расскажешь?
Таня не ответила на мой вопрос, но отчего-то написала:
— А ты помнишь Лену и Олю?
— Каких? — спросил я. — Только без фамилий, ибо на них у меня памяти нет, а — так, в какой связи я их должен помнить?
— Лена… Звукооператор на твоей картине, а Оля — твой ассистент…
— А…

* * *
История моей картины тоже была странная…
Меня ценили, ввели в худсоветы и еще в какой-то высокое начальство.
По студии ходили слухи о моей явной гениальности и неявном сумасшествии, а потому от меня было принято держаться на расстоянии: Мало ли что?
А потому мне и дали очень хороший по поездкам сценарий — Чудо карнавала…
Ну. да… Чудо — не чудо, а там были заложены поездки в Бразилию, Венецию, Францию, Англию и еще полдесятка стран…
Ну и что, что сценарий был — тупой? Зато в его плане было уже столько валюты, сколько я и не видел никогда, да и не увижу уже, скорее всего…
Надо было снимать — но я пришел на худсовет и отказался.
— Сценарий — отвратный… — сказал я. — Зачем нам лепить еще один ширпортреб? Тем более, я их не леплю…
Возникла пауза…
То есть — все застыли…
Тогда я подумал:
— Эко я их пронял?!
Теперь понимаю:
— Все стали сразу же считать валюту, уже отпущенную на этот фильм!
— Ладно! — вдруг сказал худрук. — Согласен с тобой. Пиши сценарий — и снимай!
— Да? — удивился я. — А на какую тему писать?
— На какую угодно! — просиял худрук. — Ты пиши — только главное, чтобы действие происходило в СССР. Хорошо?
— Хорошо! — отозвался я.

Через месяц худрук, сдав сценарий о Павлике Морозове — поехал по миру искать свидетелей и комментаторов безобразного поведения мальчика, заложившего властям собственного отца.
А я — написал сценарий полнометражного фильма «Возвращение в «Белый альбом».
Сюжет? Тогда я увлекался суфизмом — а потому сюжет можно определить как серию почти бессюжетных новелл, очень похожих на суфийские притчи…
И на эту картину — всем было ясно, что при такой суфийской тематике — фильм будет очень элитарный — мне начали засовывать по блату работников.
В том числе, Лену и Олю…

Лена была женой известного кинорежиссера-научпопника…
Не будем теперь называть фамилий — режиссера звали Володя, было ему около 40 лет… Ладно, я могу и фамилию назвать — Кобрин… Володя Кобрин…
Он снимал некие фильмы о высшей физике — если только такая бывает — которые не столько осветляли тему, сколько — ее запутывали…
Все его фильмы были сняты покадровой съемкой: то есть, на земле день пробежал, а на экране — всего 24 кадра…
Нудный такой вот подход — но очень впечатляющий…
И — несомненно же — гениальный, по решению всех и вся, даже высшего начальства, которое в такой съемке не находило чего-то идеологически-вредного…
Ну, и их понять: при такой съемке до коммунизма не за 20 лет дойти можно, а всего-то почти за год…

Ясное дело, этот Кобрин был в мое время уже классиком, а потому и устроил свою жену Лену звукооператором на студию.
Ну, не совсем звукооператором — стажером, но — умудрился…
При том, что у нее специального образования — не было…
И — поскольку я уже считался гением — добился, чтобы засунули ту Лену мне на картину: в титрах будет — престиж повысится…
Оля…
Оля была не просто так — Оля, а дочь какого-то академика…
Она закончила МГУ, биофак — и нет, чтобы пойти мартышек разводить или носорогов носо-рогами сталкивать в виде научных экспериментов — нет! Она пошла на студию, потому что папа-академик подрабатывал иногда консультантом на кинокартинах и был с руководством на дружеской ноге…

Эту Олю мне, ясное дело, навязал Производственный отдел…
Уж, не знаю, каким он там производством занимался — там была маленькая комната с двумя столами, место за одним из которых всегда пустовало, а другое занимала очень представительная дама возраста настолько определенного, что его уже было и неловко как-то определять…
Волосы она сначала красила фиолетовыми чернилами, а потом — тщательно завивала, поэтому я смотрел на нее и видел книжку из своего детства — «Сказки о царе Салтане», где было очень много красивых иллюстраций — но более всего в них меня поражало эдакое волнистое, волнующееся море фиолетового цвета…
Честное слово — если кролики смотрят на удавов, то я — каждый раз, приходя в Производственный отдел — неотрывно и заворожено глядел на волосы этой дамы и — уже совсем не по Пушкину — вспоминал строки народной песни: «Плыви мо челн по воле волн…»
Волнами была эта дама, а я — тем самым челном, что плыл по ее воле…
— Вам надо ее взять… — сказала дама, представляя мне эту самую Олю, которая улыбалась своим рыбьим ртом…
— Если надо — значит, надо… — остраненно ответил я и продолжил строчкой из популярной песни:
— Значит, будут цвести сады…
— Садов нам не надо… — неодобрительно поглядев на меня, сказала дама. — Нам надо, чтобы взяли нашу Олечку.
И она угодливо — но не в мою сторону, а — в сторону той, Оли — захихикала.
Вопрос был решен, как любили раньше говорить, в рабочем порядке.
И я понятия не имел тогда, что именно Оля станет косвенно одной из причин, побудивших меня уехать из СССР…

* * *
Ассистент кинорежиссера на студии — это человек, который старается, как можно меньше делать, при этом показывая, что работает он в поте лица своего…
В ранней юности я тоже работал ассистентом — блат у меня был почище, чем у Оли с биофаком, ибо у меня за плечами был всего-то 1 курс МИСИ, которого я так и не закончил, лениво уйдя в академку.
Но на работу меня взяли по звонку одного влиятельного родственника: все та же несменяемая дама с фиолетовыми волосами втиснула меня одному престарелому страдальцу-режиссеру, который просто не посмел отказаться от такого вот довеска к его кинокартине…
Так вот, я очень быстро смекнул, что ассистент режиссера должен иметь портфель, большую записную книжку и такое выражение лица, будто только что узнал о смерти всех своих любимых родственников.
Думаю, недели уже через три после начала работы, мой режиссер поручениями меня не озадачивал, ибо привык к тому, что на каждый подобный производственный приказ я отвечал, потупившись:
— Нет, я могу и это сделать — но тогда не ручаюсь за исполнения тех поручений, что Вы мне уже дали…
У режиссера был склероз и он не мог вспомнить, сколько именно и каких поручений он мне уже дал, а потому он грустно улыбался, отечески клал мне руку на плечо и говорил успокаивающе:
— Ну, ничего… Ничего…

Оля была настолько глупа, что даже после своего биофака, нескольких лет замужества и уже не-грудного ребенка, всех этих нехитрых истин не понимала.
Она не просто рвалась на работу, как в бой — но и постоянно приставала ко мне, что бы я ей давал больше поручений и строже с нее спрашивал.
Впрочем, мне было с чем сравнивать: ассистентка а моей прежней картине была старая дева, похожая на тыкву, ходила в гольфах, кормила меня как-то отравой, приготовленной дома и строила глазки. А когда поняла, что я не смогу устроить ее женское счастье — впала в такое дурное расположение духа, что стала на меня орать по поводу и без оного… Ну, а уж о работе и вовсе речь больше не шла — когда я только заикался. Что нужно что-то сделать, она фыркала, багровела и убегала со съемочной площадки.
Ладно, Оля хоть не фыркала, не убегала и даже умела одалживать деньги для выплаты массовке — и я ей за это был по-человечески благодарен.

…Лето моя семья проводила на даче.
На неделе я ездил туда далеко не всегда, но на выходные удирал из Москвы и оказывался в полной недосягаемости: мобильных телефонов, слава Богу, тогда еще не было, биперов — тоже: то были времена полной личной свободы каждого — даже весьма востребованного — индивидуума.
Итак, уехал я в пятницу вечером на дачу и забыл сразу и о Москве, и о студии, и вообще — обо всем на свете, что не касалось моей мамы, жены и двух маленьких сыновей, весьма очаровательных тогда и забавных.
Вечером мы сидели на террасе и пили чай…
Я бы, конечно, охотнее выпил бы чего покрепче, но в ритуальные почти чаепития на террасе более крепкого никак не полагалось — а потому я пил чай, пахнущий сеном, и глядел в открытое окно, в котором на фоне черного неба подрагивали огромные сосны и березы.
И вдруг — послышались какие-то странные звуки — в кустах малины что-то трещало и кряхтело, будто медведь в сетях запутался…
— А!!! А!!!! — жалобно орал медведь. — А!!!! Есть тут кто живой?

Итак, версия о медведе тут же отпала — стало ясно, что за него мы приняли одичавшее, но все же — человеческое существо.
Я пошел к зарослям малины — и каково же было мое удивление, когда этим самым одичавшим человеческим существом оказалась моя ассистентка Оля.
Я даже дара речи лишился на минуту — и так вылупил глаза, что они стали такие же, как у вареного рака.
— А… А… — только и мог сказать я.
— А… А… — отвечала Оля, не сводя с меня трепетно-комсомольского взгляда.
— Чего случилось? И вообще — как ты тут оказалась?
Оля затараторила со скоростью пулемета — и из ее сбивчивых пулеметных речей я смог понять, что то ли я поставить забыл подпись на какой — незначительной бумажке, то ли не я — но теперь могу это сделать только я. И что адрес дачи она узнала у моего худрука, который был женат на дочери друзей моей мамы, но адрес — адресом, а найти дачу очень непросто, потому что уже темно и никого на улицах нет — так что, и спросить, как дойти до Тупика Чернышевского — не у кого…

…Да, мало кто верит, но у моей дачи был именно такой антиреволюционный адрес: Тупик Чернышевского, 3…
Хотя, написано на табличках было и вообще — «туп. Чернышевского», и можно было даже подумать о тупости знаменитого идеалиста, развлекавшегося время от времени описанием различных, довольно беспокойных снов, сексуально-озабоченной Веры Павловны.

Привел я Олю на террасу, попили мы все вместе чая — на даче, как известно, чаепития продолжаются часами — ну, и пора ее, вроде бы — к ней домой отправлять.
А как?
Дороги она до станции не найдет, что понятно, если раньше прохожих не было — так теперь их совсем не будет. Выход оставался один — проводить ее до станции самолично.
Вот так и вышло, что пошел я с Олей к станции, а со мной — для компании — пошла моя жена — очень красивая и совсем молодая женщина, которая в свои 23 года выглядела не старше, чем на 17…
Дошли мы до платформы, все показали, объяснили — и тут надо было и идти домой. Ан нет — все эти идиотские, никому не нужные привычки — типа, для вежливости на перроне ручкой помахать, будто провожаешь не Олю, а сестру родную на Западный фронт, не иначе…
И мы, как дураки, стояли на перроне до прихода поезда — ну, как же нам не помахать ручками, коли такая оказия образовалась?

Электричка подошла, ухнув тормозами — и зависла у перрона: она была одной из последних, а потому и на остановках передыхала по максимуму, чтобы побыть в сладкой дремоте хоть несколько минут…
И тут из тамбура вышло пятеро парней.
Не то, чтобы они были угрюмые — кого в Москве угрюмостью можно удивить.
Нет, тут что-то другое было: глаза были холодными, скользкими, улыбычки — как прилипшая к губам шелуха от семечек…
Вот, шелкуха мгновенно отвалилась — и все они, не сговариваясь, уставились на мою жену…
В мозгу мгновенно проскочило:
— Все. Конец. Дальнейший сценарий — ясен, как ясно и то, что был написан совсем не на небесах.
— Беги… — сказал я, не размыкая губ, жене, думая при этом, каким образом я смогу задержать хотя бы двух, хотя бы одного из них…
Было ясно, что мне быстро сунут нож под ребра — но таким образом я давал своей жене фору хотя бы в несколько секунд.
Известно, что в таких ситуациях нельзя смотреть потенциальным убийцам в глаза.
Мы и не смотрели — но боковым зрением, все же, их видели: они смотрели на нас, как ботаники на бабочек — ровно тогда, когда собираются насадить их на булавки.
Жена не двигалась.
— Беги… — прошептал я еще раз.
Она молчала.
Вообще, несколько мгновений спустя я понял, что женская интуиции — проникновеннее мужской: побеги она тогда. Это был бы сигнал к охоте, и мне не пришлось бы писать этих строк.
Оля уже зашла в вагон и махала нам — сначала одной ракой, потом обеими — а мы стояли, как легендарная жена Лота, превращенная провидением в соляной столб…
И — тихий такой, летний, дачный игривый ветерок.
И — пустая платформа — не считая нас двоих и тех, что стояли рядом с тамбуром, готовясь к прыжку…
И вдруг — что-то произошло.
Что?
Ответа и тогда не знал, и теперь не знаю: зашла одна пьяная извилину за другую у их главаря, и он вдруг отвел взгляд от нас, дернул одного из бандитов за рубашку, что-то буркнул — и они стали заходить в вагон.
Тут нет логики поступка — хотя, возможно, реально говорить о творческой работе моего и жены ангелов-хранителей — или забраться по иерархической лестнице еще выше — аж, до Самого!
Но мы не двигались с места — даже войдя в тамбур, наши убийцы могли еще передумать — как передумали, скажем, за секунду до этого оставаться на платформе для приятного им времяпрепровождения…
Но двери закрылись — электричка медленно и одышливо стала набирать скорость…
А мы с женой все стояли, стояли — так же, потупив глаза…
А потом — как безумные — сорвались с места и побежали, особо не разбирая дороги — в сторону дачи: мы понимали, что наши убийцы могут и вернуться…

А в понедельник я ехал утром на работу — и в электричке только и было разговоров, как какую-то девочку, вошедшую в Пушкино /это следующая станция от меня по направлению к Москве/ — зверски изнасиловали и убили несколько парней…
Парней не поймали, конечно — они сошли на станции Москва-сортировочная, предварительно выкинув труп девочки из поезда через открытые ими двери тамбура…

Не знаю…
Я всегда обожал гулять по ночам.
И по Москве гулял, и по дачному своему поселку…
Ощущения опасности, тревогу или страх за свою жизнь — ну, я не только не испытывал всего этого, но даже и не понял бы вопроса, если мне б его кто случайно задал.
А вот после того случая на платформе — что-то изменилось во мне. Не страх появился, не ужас. Нет. Брезгливость к среде обитания…

* * *
Мысли проскакали свой блошиный марафон и встали на место…
Оля? Лена?
«Я помню все — и жар холодных числ…» — написал я Тане.
Помню-то помню — только вот при чем тут они, эти почти забытые мною люди?

— Держись за кресло! — написала мне в ответ Таня. — Оля отбила мужа у Лены, вышла за него замуж, родила ребенка…
— Да… — подумал я, оторвавшись от письма… — Еще при мне слухи были, что спит эта Оля с Кобриным — ну, и удивила… Подумаешь? Эка невидаль?

— А потом было много странного, — продолжил я читать послание Тани. — Они поженились, дочка родилась… Володя Кобрин очень много снимал, преподавал…
А потом у него что-то типа депрессии началось — так Оля, под его имя, фильм выбила: то есть, снимает как бы — он, но сняла его — она, его верная ученица и жена…
Ну, и сняла…
Володя, как увидел — ему плохо стало…
Он домой прямо с просмотра поехал — и в кровать лег…
Говорят, что Оля ему 3 суток «Скорую» не вызывала — при том, что он ее умолял…
Врачи только и сказали, что инфаркту было три дня, когда больной скончался — за час до их приезда…
А сама Оля уже после него умерла — через 1, 5 года… И было ей — 32 года… От рака, наверное, умерла — не от мук же совести…

* * *
…Ну, прочитав это письмо, я забеспокоился…
О Вове Таня мне писать не хочет — а о таких вот трагедиях почти Шекспировского масштаба — запросто?
Что ж тогда случилось с Вовой?

— Так что случилось с Вовой? — спросил я Таню в следующем письме: — Ты меня достаточно закалила своими ужасами — теперь я готов ко всему. Тем более — что на Вову у меня есть зуб. Не томи уж — скажи!
— Тому ты помнишь, наверное, — написала мне Таня. — Это была его жена, которая его сильно старше была, да еще не одна — а с кошкой-мамой и сыном Максом.
Кошку я тут же вспомнил — как она мне нос раскровенила.
Такое не забудешь…
— Так вот… Тома забеременела — и месяце на шестом ее беременности Вова ушел от нее…
Тома умоляла его остаться — но он ушел…
И тогда она сказала, что если Вова не вернется домой к рождению ребенка и не вынесет его из роддома — она умрет…
— Ну, жизнь кипела там… — подумал я…
Ох, и кипучая жизнь… Как нарзан в бутылке, если ее слегка потрясти…
Впрочем, письмо я еще не дочитал — интересно, что же будет дальше?

— А он так и не вернулся — познакомился с Машей Персик, которую ты тоже знаешь…
— Нет, не помню, — написал я.
— Вспомни, она была еще в самом начале зрелой порнозвездой начинающего российского порнокинематографа!

Долго я ломал голову, и вдруг понял — точно, знаю я эту Машу.
Маша Персик, была такая — точно. И даже в своем кино я ее когда-то снимал… Странная девушка с хорошей фигурой, красивым телом, и извилинами в мозгу. Которые все ушли на ее тело…
Она делала первое в СССР эротическое шоу в Голландском посольстве: ее обмазали всяким кремом и обозвали: «Девушка-торт».
И все ее облизывали и трогали руками, языками, еще чем-то…
Нет, чем-то — ну, локтями. Коленками: до разврата дело не доходило: посольство, все же, а не бордель…
И это шоу показали по ТВ в программе «Время», или «Взгляд».
Но где-то точно показали — потому что ее папа, этой Маши, некий доктор неких наук как увидел — тут же, в своем кресле и помер от обширного инфаркта…
Если честно, я думал — что треп это все, досужие вымыслы…
Мне было настолько любопытно, что через знакомых пригласил я Машу играть в одном эпизоде моего фильма — вместе с ее двумя эротическими партнерами.
Правда, я ее ничем не мазал — она сидела в шубе, а ее партнеры изображали кипучие страсти, елозя по всему ее холодному телу под шубой своими руками, языками, еще чем-то…
Нет, чем-то — в смысле локтями, коленками, носами: тогда еще в СССР порнухи не снимали, все же…
И я в перерыве спросил Машу Персик про ее папу — правда ли, что он умер?
Она посмотрела на меня сонными глазами и сказала:
— Я с ним давно не живу… Я живу с мамой.
— Но это все правда, про инфаркт?
Один из ее эротических партнеров очень разволновался, взял меня за локоть и отвел в сторону:
— Ты… это… — сказал он. — Это… Ты ее не тронь — это часть ее имиджа. Понял?
Понял… — ответил я.
Парень явно был здоровей меня раз в 5.
— Но ты мне между нами скажи — насчет инфаркта, это вранье все?
— Неа… — ответил парень. — Точно, старый кони отбросил… А нам — реклама: уже поступили предложения из Америки, чтобы мы свое шоу там показывали. За деньги…
Тут я догадался, что в посольстве была альтруистическая акция — а если деньги кто и будет платить за такое, так только — в жирной, зажравшейся и очень неумной Америке.
— Да? Вообще. Странно… В Америке давно уже есть культура стриптиза и прочего, — сказал я.
— Хм… — сверху вниз посмотрел на меня парень. — У них — стриптиз, а у нас — эротическое шоу! Разницу понимать надо!
И он пошел от меня к Маше — для того, видимо, чтобы греть свои мясистые пальцы под ее шубой на ее холодном теле…

Письма — письмами, но прогресс вытесняет их из нашей жизни.
МСН. Бесплатный телефон по Инету, где можно говорить часами и не думать о том, на сколько тебе придет счет за международные переговоры — ибо он именно и не придет.

— Ну, — спросил я, первый раз выйдя на связь с Таней. — Так что там про Володю? Да, Кстати, Машу я вспомнил — но я думал, что она в Америке.
— Про Америку я ничего не знаю, а что она у нас стала в начале 90 порнозвездой — это точно… Так что, Вова в нее то ли влюбился, то ли по ее поводу сошел с ума — ушел к ней, и к Томе уже — несмотря на ее ультиматум — не вернулся…
— И?
— Вова не вернулся — и Тома, выйдя из роддома — а родила она дочку — легла на кровать и больше не вставала…
Ее мама Вовы умоляла на коленях:
— Томочка… Но ведь дочка у тебя — встань, живи…
Нет, не встала, не стала жить: умерла, когда дочке исполнилось 40 дней…

Рождение. Смерть.. Что мы знаем об этом? Ничего…
40 дней… Это — случайность или закономерность?
Впрочем, как говорят умные люди — случайностей не бывает…
40 дней в пустыне — умерщвление плоти.
40 дней — помин души, которая вырвалась на свободу после смерти…
40 дней завешанных зеркал…
Наверное, Тома жила последние 40 дней с завешанными зеркалами — оттого и умерла…

Да…

— А кошка? — спросил я.
— А… Ты про маму, что ли? Ну, что кошкой стала? — догадалась Таня. — Она пропала после смерти Томы — убежала из дома, когда гроб выносили. И все. С концами…

«Что я Гекубе — и что мне Гекуба?»
Наверное, в ранней молодости — и ничего… Просто плыть по жизни — уже достаточно для того, чтобы ощущать себя умным и приятным во всех отношениях.
К старости становишься намного сентиментальнее, что ли…
Или — нет, не сентиментальнее, а восприимчивее?
Любое столкновение с человеком — даже в метро, это не только обмен каплями пота, но и нечто более важным, что некоторые называют энергией, а другие — судьбами…
«Встреченные люди — это песчинки, попадающие нам в глаза», — писал Кастанеда.
Точно сказано…
Песчинок в мире — измерить невозможно, но только некоторые из них попадают именно нам в глаза: то есть, отчасти они — свои песчинки…
Хотя — и чужие, но — свои…

— Так что с Вовой-то? — спросил я после недолгой паузы.
— Ну, он совсем с ума сошел — устроился в театр, где работала его Маша. Тогда еще ничего — его директором взяли, хотя вскорости и выгнали за пьянство.
Семья такая у них была: он — директор театра. Она — актриса: в театре играет школьниц, а по ночам в порнухе снимается.
«Он был титулярный советник — она генеральская дочь…» Типа того?
Ну, типа…
Только эта генеральская дочь дома только голой ходила, да и в гостях все себя скидывала — будто ей жарко. А когда шла в туалет, то говорила:
— Вова! Я — писать иду, а ты — смотреть!
И он бежал за ней, как собачка, которой показали кусок колбасы…
— Да… — в раздумье сказал я. — Наверное, психоаналитик сказал бы, что все от того произошло так, что Вова в детстве в туалеты женские не подглядывал…
— Да? — удивилась Таня. — А ты — подглядывал?
— Гхм… — закашлялся я от неожиданного вопроса.

На даче у меня было много приятелей — скажем так, не слишком положительных и не слишком боязливых.
Впрочем, одно надо отметить, что иных ребят на даче и не было — а потому, чтобы не остаться в гордом, но тоскливом одиночестве, я должен был доказывать каждый день им то, что я такой же — не положительный и такой же — даже, сожжет еще и более — не боязливый.
Мы воровали яблоки, сливы, ходили драться с местными в поселок — правда, как бы перепутали дорогу и заблудились ровно в трех соснах: драться никому не хотелось, но и показывать свой пацифизм — тоже: заблудиться было и проще, и приятнее…
Однажды позвали меня приятели в станционный туалет: эдакий сруб, выкрашенный в коричневый цвет. С двумя входами — для мужчин и женщин.
Туалет вонял так, что и на платформе стоять было трудно — а он был от нее метрах в 50.
А тут надо было войти в туалет — куда мы всей компанией и закатились.
Если честно, я думал, что в этом и состоит испытание — зайти в вонючий туалет и не выбежать оттуда сразу же, сломя голову.
Но я ошибся — заход в туалет испытанием не являлся — а был прелюдией к испытанию.
Описывать внутренность туалета я не стану — это выше моих сил, но скажу, что именно тогда я задумался о верности библейских описаний ада…
Ну, да…
Геенна огненная, сковородки, всякая ерунда…
Да какие там еще сковородки? Ты запусти грешника на вечность в станционный сортир — так сковородка ему раем покажется…
— Так! — сказал кто-то: в темноте и не разобрать было, кто.
Тут дырка в стенке есть — в нее надо смотреть! Всем ясно?
Может, всем и было ясно — но не мне: я не понимал, о какой стенке идет речь, о какой дырке. И — главное, я не понимал — что именно надо смотреть.
Однако, понятное дело. Лишних вопросов я не задавал — просто ждал, когда все станут в дырку смотреть, а я — тихонько встану в очередь.
— Тссс…

Прошло минут десять в полной тишине.
— Сейчас вот… Слышали? Электричка подошла — сказал все тот же некто дрожащим от волнения шепотом.
— Да… — протянули все.
— Значит — сейчас все и начнется!
Ответа не было, и я понял, что все мы ждали этого начала хоть и с разными чувствами, но — в одном и том же состоянии неведения…
Прочавкали тяжкие, корявые шаги…
Все ближе, ближе…
— Всем ссать! — приказал наш приятель из темноты…
Очка было три, нас же — человек 5.
Встали, как по команде и…
Лично я думал — как бы не провалиться внутрь.
Думаю, что все остальные думали о том же самом.
Шаги стали еще отчетливее — и уже звучали с другой стороны туалета. Там, где была перегородка.
— Вот теперь — совсем уже неслышным шепотом сказал кто-то — Вот теперь — сюда, к дырке. Сначала я смотрю — а потом все остальные.
Я послушно встал в очередь — и мне даже повезло, я оказался в ней третьим.
Оторвавшись от дырки, которая была на высоте метра от дощатого пола, Славка — а это был он — сказал:
— Видимость — отличная, и баба — ничего. Ну, кто следующий?
Следующий поглядел, отпрянул от дырки и прошипел, сплюнув:
— Баба — в самый раз.
Когда очередь дошла до меня, общее возбуждение передалось и мне…
Ну, что я — только обнаженных на картинах итальянцев видел, когда в Пушкинский музей ходил — а тут не картины, а живая природа во всем ее великолепии…
Кто-то мне помог: пригнул голову мне так, что глазом я уперся в дырку…
Думаю, местные онанисты-умельцы долго старались, буравя дыру в толстенных, хоть и сосновых, досках…
Тут было все просчитано: и высота дырки, и угол видения…
Я увидел кусок отвислой задницы — синюшной, как губы мертвеца, и кусок грязного платья, и трусы с начесом, и старческие вены под коленями… И еще что-то — морщинистое, как волосатая макушка мудреца, когда он задумался о вечном…
Я отпрянул от дырки…
— Ну? — поинтересовался Славка. — Правда, баба классная?
— Да… — ответил я, сглатывая слюну, чтобы заглушить в себе рвотные рефлексы.
— Баба — просто мечта…
А потом уже, отпросившись у Славки — якобы мне надо было зайти в магазин — я пошел на пустырь и вытошнил все, что съел за завтраком.
То есть — яичницу из трех яиц, кусок хлеба с маслом и две засохших зеленых клубничины, которые я, уходя на улицу, успел сорвать с грядки, заросшей сорняками.

— …Ну… Детство свое я провел сумбурно, но правильно… — ответил я Тане и, стараясь предупредить ее вопросы на сей счет, спросил сам:
— А что дальше было? Что?

— Ну, что? — оживилась она. — Вовка стал еще больше пить, потом — его из театра выгнали, он свою квартиру продал — они ее с Машей пропили, и она от него ушла.
Года два он жил на Курском вокзале, а потом вот однажды приехал ко мне — денег в долг просить и познакомился с одной моей подругой…
— Да?

…Я заметил — не знаю, что сказать, и сразу — «дакаю».
Другие вот «ойкают» или перхают — а я все — да, да… Как попугай, честное слово…

— У подруги тоже личная жизнь не очень сложилась… — затараторила Таня. — У нее был муж, у которого был близнец, который…

Она говорила, а я думал о том, как это — продать квартиру и ее пропить… Тут вот — покупаешь квартиру — и думаешь, как ее выплатить, а чтобы пропить — так нет совсем, потому что пить на улице — это намного хуже, чем под крышей, особенно зимой — когда в Бельгии идет дождь, и дни такие короткие, и люди такие грустные — все торопятся пить по домам, а ты вот вынужден пить на улице…

— И когда он умер…
— Близнец?
— Нет, муж — близнец уже умер. Или ты не слушаешь?
— Слушаю… — стыдливо соврал я и потряс головой в разные стороны, что сконцентрировать свое внимание на Танином рассказе.
— Муж умер — Ирка осталась одна с сыном, да тут ее квартиру забрало жулье — родственники мужа — а саму Ирку переселили в домик, под Истрой… Гнилой такой весь, поганый… Ни света, ни газа — ничего вообще…
— Так, как она там жила?
— Плохо… — честно сказала Таня. — Но после знакомства с Вовой — стала она жить еще хуже…
— А куда хуже-то? — полюбопытствовал я.
— Да, они напились как-то, пошли в магазин за одеколоном, а примус дома оставили — дом и сгорел дотла. Хорошо еще сын Таньки — Мишка — с ними был, они его с собой брали, чтобы было кому их до дому довести…

Слушал я… Слушал…
И пощипывал себя за правую щеку.
Все сильнее, сильнее…
Вспомнилось, как начал я в 10 лет читать «Преступление и наказание» Ф. Достоевского — я точно так же себя за правую щеку щипал.
Ну, да…
Жил я в Москве, в тихой семье — если по рангам дореволюционного времени — статского советника, да еще и с Белым орлом в петлице.
Да, особой роскоши не было — кроме Белого орла в виде Сталинской премии — но и то хорошо… Правда, у дома было опасно гулять — убить могли — так не убивали же: местная шпана считалась с такой мелюзгой. Как я — ибо был я из их дома, а у них было барачное воспитание: за своего — загрызем, и даже если он нам чужой — все равно не тронем…
Мир был — не считая трупы, которые изредка валялись в котлованах на будущей станции метро «Щелковская» — вполне идиллическим, и грех мне было жаловаться на него — но вот попутал бес, начала читать Достоевского не в 8 классе, как положено — а сильно загодя…
И как дошел до девочки, которую уводит гнусный хлыщ на развратные действия — тут меня так все огорчило, что заплакал я, отбросил книгу и читать ее дальше не стал…
Нет, не от жестокости написанного, даже — а оттого, что жестокость эта мне показалась придуманной и смакуемой автором, а потому и еще более жестокой…
И тут мне казалась вся история Вовы и его новой жены — придуманной. Эдакой лубочной картинкой под Достоевского — все настолько плохо, что хорошо уже никогда не будет. Ну, а как же надежда?

— …у них там земляной пол…
— Где?
— Ты точно меня слушаешь? — строго спросила Таня.
— Да, только связь плохая: иногда — слышно, а иногда — нет… — соврал я…
И подумал при этом, что за один разговор столько раз соврать — это уже тоже, как у Достоевского…
Достоевщина, одним словом.

— Я ж и говорю — они нашли одну старушку в поселке, та живет в доме. А они — в сарае. Ну, ухаживают за ней, дрова колют, в магазин ходят. И у них сарай — просто, из досок, пол — земляной, печки — нет, да и чего там топить, если между досками щели в палец?
— Глупо тогда топить… — машинально согласился я…
— И я говорю… А тут Вовка с Танькой поругались — привезли мне Мишку, а сами — в разные стороны…
Она себе мужика нашла в Химках, он себе — бабу в Медведково…
Месяца два так жили — а потом встретились как-то, опять сошлись. Мишку у меня забрали и уехали в свой сарай. И — знаешь что?
— Что? Не знаю… — машинально ответил я, думая о своем…
Нет, не о своем — а о том, что все чаще ловлю себя на мысли, что Таня мне что-то из Брема читает, из зоологии — ну, о тараканах там, комарах и прочих членистоногих…
А потом я себя одернул, сказав себе — Ну, как же ты низок, мой друг? Нельзя так плохо думать о людях — даже, если они членистоногие…
— Ты — гад и сноб! — сказал я себе. — Ты просто мелкий московский сноб — и все тут.
— И все тут… — согласился я. — Я разве возражаю? Сноб — и сноб, а они все равно — членистоногие…

Нет, и вправду я расстроился — именно потому и начал с самим собой ругаться…
Не членистоногие они — люди…
Твари Божьи…
НО вот кто ответит — кто они, все же? Люди или твари?

— …Так они стали вместе жить и тут выяснилось, что Нинка-то и беременна!
— Да? Ребенка будущего жаль…
— Ты не понял юмора! — заголосила Таня. — От Вовки-то детей быть не может — у него с рождения какие-то дела со спермой, она у него вялая и недееспособная… Значит — ты понял, что ребенок не от него?
— А дочка? Ну, та — от Томы?
— Дело темное… — деловито сказала Таня. — Ну, ты ж понимаешь — раз от него детей не может быть — значит, и не было. Хотя Тома утверждала, что дочка — от него, от Вовы. Но как тут поверить?
— Стой… В чудеса тоже трудно поверить… Христос, скажем, по Генисарету как по Красной площади расхаживал — но мы же верим…
— Ты и наивный… — хмыкнула Таня. — Христос тебе в подоле чужого ребенка не приносил. А ходить по воде… Подумаешь? Тем более — когда это было?
— Но Христос…
— Да я сама верующая… — ответила Таня. — Но я верующая потому, что Христос давно умер. А тут — Тома, рожает, непонятно от кого… Или ты веришь в непорочное зачатие?
— Нет… — сознался я грустно…
— А я — верю! — гордо сказала Таня. — Только — в непорочное зачатие девы Марии!
— Потому, что это было давно? — догадался я.
— Нет! Потому, что это в серьезных книгах написано!
— Так Вова Томе не верил, что дочка его? Оттого и ушел?
— Ну, до тебя дошло — а я тебе о чем битый час говорила?
— Ясно… Я понял. Кстати, а что с Томиной — но не Вовиной дочкой? С этим плодом то ли порочного, то ли непорочного зачатия?
— Там все плохо… — отрезала Таня. — Родители Вовы взяли девочку к себе, вскоре отец Вовы умер, а мать подалась к Иеговистам. Девка теперь без телевизора, радио, книг — только молится: забитая, будто с вертолета скинули…
— Да… промямлил я…
Мне хотелось очутиться в мои 10 лет — но до того момента, когда я взял в руки книгу Достоевского…

— А Вову я на днях видела у церкви… Он там подаяния просит — но ему никто не подает…
— Почему?
— Не знаю — но я б ему тоже не подала. На нем спортивный костюм не его размера. Живот торчит с пупком голым, туфли — на каблуке и с острыми носками… Кстати, я недавно читала в Интернете, что нищий должен создавать себе имидж. И это делается таким образом, что он…

А я вдруг все сразу и увидел…
И Тому, и маму-кошку, и Вову — не у церкви, а с видео, которое он привез ко мне домой, чтобы посмотреть какие-то фильмы — в том числе, и порнуху, которую я и увидел в первый раз в своей жизни…
И опять я увидел кошку — странное дело, кошек я не люблю, а та была такая… Не знаю, как и сказать… Очень она достойная была, та кошка…
И Тому я увидел — но не тогда, когда она была веселой и я ее знал, а тогда, когда я ее уже не знал — и она умирала…
И девочку увидел — в сиротском платке, в чулках их бумазеи с отвисшими коленками — кроткую такую…
Ну, насчет девочки тут не мои фантазии — мне Таня несколько ее фотографий выслала… И там Вова был тоже. И его жена — Нина…
Они улыбались даже там, на фото…
Но казалось, что рты им намазали клеем…
Ну, чтобы улыбки были такие вот, застывшие…

Наверное, мы сами виноваты в своих судьбах…
Даже — наверняка…
Ну, и что?
Вина — достойна наказания в виде временного лишения свободы — если это не убийство…
В УК все подробно прописано: по такой статье — столько, по иной — столько-то…
А тут — несвобода до смерти…
Скажи мне, Боже — может, надо было созвать суд присяжных?
Если решишь — считай, что я уже согласился…
Но и еще одну деталь учти — я, скорее всего, всех и каждого — оправдаю…

— Спасибо, Таня… — сказал я. Будет оказия — передай Вове привет.
— Я с ним не вижусь, — ответила она. — Он стал таким омерзительным…

* * *
Вот и все, собственно…
Плаксивый рассказ о несчастном полу-бомже? Пересказ сплетен о чужих судьбах?
Нет.
Просто ответ на вопрос — который так редко, чертовски редко — но все же, мне задают…
Ну, да… Задают…
— Как ты можешь считать себя писателем, если ты ничего не выдумываешь?

Этот рассказ — ответ.
Но не весь — часть.
Вторая часть ответа такова:
— Ну… Когда переведутся у меня истинные истории — тогда я и начну придумывать все подряд. И — честное слово — для меня это будет менее болезненно…

Отметить: Житейские истории

Материалы по теме:

Приобщение Наверное, ничего такого уж предопределенного и не было — хотя, задним числом можно, конечно, найти некие мистические связи между фактами… Можно — и очень просто.
Коллизии любви (Из сборника «Северное сияние») Жизнь в больнице — это не просто жизнь, а приближение к смерти: впрочем, как и в настоящей жизни… Только в настоящей — в ней путь к смерти длится десятилетиями и по шажку, а вот в больнице — неделями и прыжками, иногда даже — прыжками совершенно смертельными…
«Просмотр» фильма Самое интересное и значительное для всех мальчиков из старой, уже полуразвалившейся школы небольшого городка было хождение в кино и поcледующее обсуждение нового фильма.
Комментировать: Житейские истории