Зимний триптих

Зимний триптих

Зимний триптих
I. Что такое секс
— Здравствуйте, Вы меня помните?
Очень смутно, честно говоря. А может быть, и вообще не помню. Мало того, что у меня такая память, что я едва помню, где живу, я вообще стараюсь никого не запоминать. Смысл? Встреча происходит в Калошином переулке, такое вот неромантичное название. Это переулок перпендикулярен Старому Арбату, примерно посередине. Гнусное место, никаких достопримечательностей.

Вокруг осень, все такое серое, безрадостное, тоска сплошная. Дома тоже серые, грязные. В окнах уродливые белые стеклопакеты, а где-то треснувшие грязные стекла и много раз крашеные рамы.

Нас обтекают, толкают, сбивают с ног москвичи и гости столицы, грубые, деловые, спешащие и все равно опаздывающие. Прямо как я — я тоже опаздываю — хоть и по такому рафинированному делу, как спешу отнести диск с фотографиями в галерею, но все равно тороплюсь, обгоняю, перепрыгиваю… А что делать — приходится делать это в обеденный перерыв.

— Помню, но очень смутно.
— Вы приезжали оформлять кредит на Павелецкую.

Я вспоминаю, действительно, какая-то юридическая фирма, очень, очень красивый вид их окна, это новые башни рядом с Павелецким вокзалом. Это когда я работал в Ситибанке. Счастье, что теперь мне насрать на клиентов. Как ни странно, вспоминаю: кредит на 2 штуки на диван. Смотрю уже заинтересованно и с недоброй улыбкой спрашиваю:

— Купили диван?
— Купила. Но друг мой бросил меня, и теперь кредит я выплачиваю сама.

Жалость какая. Милая девочка. Трогательная история. Взяла кредит, чтобы купить диван. И спать на нем с мальчиком. А мальчик ушел. И теперь спит на диване одна.

— А я в Ситибанке больше не работаю, простите. Я вам на всякий случай оставлю свою визитку. Если что, пишите. А сейчас мне пора.
— А вы тут рядом работаете?
— Да. А вы?
— Я тоже. Перешла на другую фирму. Занимаюсь маркетингом.
— Как странно. Я тоже.

Вот такое банальное стечение обстоятельств. Правда, маркетинг меня совершенно не ебет. До свидания. Потом подумал, в принципе это херня, в смысле наша встреча, это ничего не значит, это логично — Москва хотя и большой город, все равно люди, которые работают на одинаковых фирмах, и территориально сидят где-то в одном месте. Ну так, совсем примерно. Вот если бы мы в Боровске встретились в будний день в обеденное время, это действительно было бы странно. В глазах у нее секс.

Я помню, когда был маленьким, лет 12, общался с одним мальчиком, очень интеллигентным, и страшным подонком. Он брал 15-копеечную монету и стоял у киоска с мороженым. Когда подходила порядочного вида женщина, этот урод с жалостливым видом просил добавить 5 копеек на эскимо (оно 20 копеек стоило). Хвастался, кстати, что так заработал на фотоаппарат. А я циником позже стал, лет через 12, кстати, и фотоаппарат первый тогда же купил. Видимо, вещи взаимосвязанные. Но суть не в этом. Однажды с этим гнусным типом (а я страшно любил подпадать под влияние разных негодяев) мы рвали вишню, которая росла рядом с нашим домом. Дело происходило на Молодежной, Крылатское только застраивали, и наш дом был почти как за городом. Подошла какая-то женщина, и начала распинаться про экологию. Мальчику понравилось слово, и он начал повторять его и расспрашивать:

— Экология. Экология. А что это такое — экология?

Женщина с радостью объясняла, один, второй раз, а он рвал вишню и спрашивал с неменяющейся интонацией:

— А что это такое — экология?

Минут через 10 она поняла, что ее обманывают, и ушла. Но суть и не в этом. А в том, что когда я слышу слово «секс», мне хочется также наивно спросить:

— Секс. Секс. А что это такое — секс?

Причем спросить не прикалываясь. А по-честному. Даже когда это слово употребляю я сам. Но бывает так иногда — смотришь на кого-то и вдруг понимаешь — секс. И все тут.

К вечеру на имэйл приходит письмо. От нее. Я высылаю адрес сайта, где размещены мои фотографии. Любой пиар хорош, простите. Так постепенно, день за днем, ни разу не созваниваясь и не видясь, мы узнаем друг о друге много нового.

— Я соскучилась по нашей флегматичной переписке. Расскажи что-нибудь.

Ну что я скажу? Все что я имел сказать, я уже сказал до 25 лет. Последние 3 года предпочитаю молчать. Соответственно мне 28. Но иногда прорывается, под настроение: она уже знает, что для меня самое главное, как я сегодня выгляжу. Мой девиз. Знает, что я асексуален (это я всем так говорю для поддержания имиджа декадента). Асексуальность — это очень модный синдром 21 века, когда люди не интересуются сексом. Заняты работой, фитнессом, наркотиками, компьютерными играми, самосовершенствованием или еще чем-то. Мне кажется, что лет через пять это будет так же модно как сейчас депрессия, которую выдумали психиатры для того, чтобы оправдать свое существование.

Наступила зима. Сначала напугала холодом, потом обилием снега, а потом превратилась в вялотекущую весну, во время которой обостряются все неврозы. Так и встретил Новый Год. Спокойно, в компании случайно выплывших из прошлого людей, существование которых мне абсолютно безразлично. Если бы они погибли в автокатастрофе 2 января, я бы об этом уже не узнал. В ночь с 31 на 1 читал дневники милой и романтичной девочки, с которой познакомился через Интернет и не разу ее не видел.

А потом каникулы закончились, и я вышел на работу. Меня ждала открытка со словами, что я лучшее приобретение за последний год. Как странно. Всего пара десятков забавных писем в часы досуга на работе и такой успех. А по мне просто дружба на почве волейбола. Но кому же такое не польстит? Беспроигрышный вариант. Переписка продолжилась. Взаимные рассказы о психоделических опытах с легким ароматом эротики. Рассуждения о том, что важнее — хорошо выглядеть или чтобы был кайф. Я предупреждаю:

— Полегче об этом. От звуков флейты теряю волю.

Типа, я в глубокой завязке. Но все равно, не надо искушать. Ни от чего не надо зарекаться. Тем более, секса и наркотиков.

— К сожалению, флейтой не владею.

Кстати, флейта — фаллический символ. Неспроста это.

— А чем владеешь?
— Ну, разными общечеловеческими ценностями.
— Какими же? Как достичь мира во всем мире?
— Упругой попкой.

Бля, как точно. Самая любимая часть женского тела. Боясь показаться нескромным:

— Ты же ешь всякое дерьмо. Наверняка, у тебя целлюлит.
— Я не ем дерьмо. Я ем, в основном, овощи и фрукты. А еще я занимаюсь спортом. И катаюсь на горных лыжах, в частности.

Прямо как я. То есть, на горных лыжах я не катаюсь, у меня координация плохая, а в остальном все сходится. И не обиделась. Какая прекрасная интрига. Это лучше чем секс. Это и есть романтика.

Середина января. Так погода и не поменялась. Слабое, расслабленное солнце вяло подсвечивает все те же серые дома. Снег почти растаял, а новый так и не выпал. Те же торопящиеся и неприветливые люди вокруг. Старый Арбат. С лотков торгуют никому не нужными сувенирами, до того безвкусными, что просто дух захватывает. Все спешат кроме нас. Мы встретились и идем к моей машине. Зачем? Лично я — потому что мне кажется, что вечером я смогу сформулировать, что такое секс.

II
«помню помню помню я как меня мать любила и не раз и не два она мне так говорила…»

— Ну что, мы сможем встретиться с тобой в пятницу?

«выдадут тебе халат сумку с сухарями и зальешься ты тогда горячими слезами…»

— В принципе, мы и сегодня можем, но какой в этом смысл? Зачем нам вообще встречаться? Нас что-то связывает, или, быть может, мы друг в друга влюблены? Может быть, с первого взгляда? И вообще, иди в жопу и никогда сюда больше не звони… Ну, прости, не в жопу, просто никогда не звони. Мы с тобой чужие люди, и у нас не должно быть ничего общего. «поведет тебя конвой по матушке расее будут все тогда смеяться над тобою хохотать».

Как бы я хотел ответить так, и решить этим многие проблемы, и ей, и главное, себе. Если бы я осмелился на такую прямоту вместо отвратительного слова «компромисс»… Наверное, ничего не изменилось бы… Никакие проблемы так не решаются, более того, они вообще не решаются, а откладываются неврозами в психике, ты будешь страдать, бля, все в тебе будет кипеть, пузыриться, как вода в чайнике, а потом ты станешь, что говорят, «мудрым», а на самом деле, дохлым, и так походишь, а потом и вовсе сдохнешь. И ничего не сделаешь. «Он выйдет из выгона и двинет вдоль перрона на голове его роскошный котелок в больших глазах зеленых на восток горит одесский огонек».

Все равно никогда ничего не изменить, все равно. Мы сидим в кабаке — это я его выбрал — хотел посмотреть на ее реакцию — я же эстет — вокруг какие-то бандюги, короли жизни, во народ, живет, не задумывается, какой-то бездарный урод задушевно, как ему кажется, поет песни из репертуара Аркадия Северного. Все жрут, бухают, не задумываются об ежедневном потреблении 2500 калорий при отсутствии особых физических нагрузок и принципах раздельного питания. Все счастливы и довольны. Вот она, навсегда утерянная нами, этакими рафинированными эстетами, девственность. Вот оно, истинное ее проявление. «на дерибасовской открылася пивная там собиралася компания плохая». Вот уж точно компания плохая, только кто хуже, или мы, или они, или я, или она…

— Пошли на улицу. Тут ни фига не слышно. Покатаемся по ночной Москве?
— Пойдем, правда, совсем шумно стало. Ты вообще оригинальное место выбрал.

Во, наконец, ее первая реакция на то, что мы уже два часа сидим в гнусном криминальном месте, совсем чуждой для нее среде. Какая же она сдержанная. Уж на что я интроверт, но тут случай совсем тяжелый, даже тягостный — совсем невозможно к ней в душу влезть, понять, о чем она думает. Если она вообще это делает. Вспоминаются мне герои Альберто Моравиа, этакие гипертрофированные в экзистенциональном плане уроды — я так их и не смог понять. Притягивает и отталкивает (как это часто бывает в наше время). Я вообще думаю, что если бы разные девиации и прочие психические отклонения отражались на внешности, половина людей превратилась бы в таких монстров, что никакая красота не была бы в силах спасти мир. Но к чему это? Мы выходим. Я начинаю смеяться.

— Ты что смеешься?
— Тебе понравилось место, где мы были?
— Ну, для разнообразия интересно.
— А куда ты обычно ходила, пока мы не встретились?
— Не знаю, куда все обычно ходят — я вообще итальянскую кухню люблю.

Как банально. Наконец становится скучно. Вот она, развязка, вот она нить — по-моему, я вообще зря обо всем этом думаю. Она не стоит того, чтобы о ней думать. Дура просто какая-то. Что же меня смущает? Я снова смеюсь.

— Ты что смеешься?
— Я вспомнил, как мы познакомились…

Улыбнулась. Редкая все же сдержанность. А познакомились мы и вправду забавно. Я вообще проблемой времени интересуюсь: как время воспринималось в разных культурах, в разные времена, как разные люди его ощущают. Интерес для меня не праздный, я просто так болезненно страдаю от его течения, от каждой минуты, уносящей частичку меня в прошлое, что стараюсь эту тему изучить — а вдруг узнаю что-то, от чего мне станет легче. Все-таки лучше, чем комиксы листать или телевизор смотреть.

Из Интернета скачал очередную статью какого-то мракобеса, вышел в обед на улицу, сел на скамейку, и посмотрел на первую строчку, которая звучала так: «Открывая сегодняшний день размышлений о явлении времени, Павел Печенкин вспомнил, что как раз сегодня — 100 лет со дня рождения Эйзенштейна». Какой маразм, если вот так вырвать из контекста — вполне в духе начала какого-то неизвестного мне рассказа Даниила Хармса. И на Павла Печенкина упала из окна старушка. А из глаза выкатился шар. А коллега по научной работе откусил руку. А потом его сложили как зачитанную газету и выбросили как сор. Прощай, Павел Печенкин, зря твое имя упомянули всуе. Не в той суе, что тебе к добру. Я начинаю смеяться. Кстати, за последние лет пять я смеялся всего три раза. Последнее время мне как-то не очень весело, сам не знаю почему. Не грустно, но и не весело. Нормально. Но в тот момент стало как-то очень смешно, и я стал смеяться громко, очень громко. Потом, как в детстве, стал искать поддержку у окружающих, и не успев опомниться, увидел ее, сидящую на соседней скамейке. И тут мне стало как-то неловко, что я, такой вот взрослый, двадцать восемь лет уже, сижу и смеюсь как дурак. Я подошел, показал ей статью, и мы посмеялись вместе.

И странная это была встреча — вообще зимой люди нечасто сидят на скамейках, пусть даже и в центре города. Что-то меня с самого начала смущало — то ли в высоте лба, то ли в разрезе глаз, что-то такое вырожденческое, неправильное, таинственное. Какая-то тайна старого больного человека. Не физически старого, а генетически. Словом, она выглядела как человек, который с детства играет, скажем, на виолончели и обладает болезненной, патологической склонностью к игре в казино. А может, отрочество было проведено на службах в новооткрытой церкви, а половое созревание совпало с пагубной привязанностью к тяжелым наркотикам, избавиться от которой удалось после полугода лечения в лучших Швейцарских клиниках. Таких вариантов, того как в данном случае калейдоскоп лег, может быть очень много, но, по любому, очень как-то небанально. В общем, есть какая-то мистика, какая-то прелесть, как раз из той самой области, что одновременно отталкивает и привлекает. Описать невозможно, можно только почувствовать, да и то, только если ты сам достаточно болен.

Эта встреча произошла месяц назад. Естественно, мы поменялись телефонами. Все же не каждый день знакомишься с кем-то, от кого тебя не тошнит через пять минут разговора. И с тем, кто знает такое имя как Мирче Элиаде. Впрочем, это не показатель, а просто еще одно совпадение. Я знавал полных мудаков, которые читали и не таких маргинальных энциклопедистов, как он. Мы встречаемся уже в третий раз. Что-то меня смущает, даже скорее пугает. Такое чувство, что я стою на перепутье, в том смысле, что я чувствую, что если мы сейчас не попрощаемся и не расстанемся навсегда, жизнь моя поменяется, то есть я поменяюсь, и стану другим, а хорошо это или плохо, я не знаю. И поэтому мне немного страшно, я немного дезориентирован. Мне уже не смешно.

— Я сегодня читал рассказ Олеши — она филолог по образованию, и это очень приятно, я уверен, что она знает даже то, что Суок это фамилия жены писателя, а не только имя девочки из фильма «Три толстяка» — не помню как он называется, о том, как человек влюбился и стал мыслить образами. И ему показалось, что насекомые своим движением чертят геометрические архитектурные образы в воздухе, и он испугался настолько, что хотел отдать знакомому дальтонику свое зрение взамен того, чтобы жить спокойно как раньше. Но в конце прогнал несчастного больного человека и предложил ему поесть синих груш. Жестоко, да? Вообще, синий цвет непищевой, не ассоциируется как-то, да?

— Да… — отвечает она блекло, словно эхо, словно тень. Ей неинтересно, или она просто устала. Может, я когда-то смогу разобраться, что к чему.

— Знаешь, насчет пятницы, а поехали сейчас ко мне в гости, я тебе покажу свои новые фотографии, и послушаем нормальную музыку — а то этот шансон… слишком как-то брутально.

III. Ева умерла
Прямо в глаза светит луч, преломленный солнечный свет. Хотя странно, откуда тут солнце. Я на концерте классической музыки, играет скрипач, соло, что-то очень мрачное, трогательное, типа знаменитого всем произведения Альбинони, того самого, что у многих на мобильном, да и по телеку в оформлении заставок интеллектуальных передач. Но мелодия-то и вправду депрессивная, и действительно, как говорится, торкает… У скрипача алмазный смычок, и именно от него в глаза мне что-то отсвечивает, наверное, от лампы что-то. Напряжение нарастает, луч бьет в глаза все сильнее, смычок плавится, это просто сосулька, с которой капает вода. Я смотрю на эту стремительно тающую сосульку, не в силах оторвать взора.

Сосулька на боку у собаки, большой старой кавказской овчарки по имени Ева, которая лежит на льду, за забором. Наш сосед по даче, стареющий интеллигент из поколения физиков-лириков (видимо, все же лирик — надо было ее усыпить) привез ее сюда лет пять назад, построил конуру, дал немного денег другой соседке на питание, и уехал. Видимо, родственники не разрешили держать в ее Москве, такую огромную, и типа, совместили приятное с полезным — оставили ее для охраны на даче. Сам этот лирик приезжает на дачу крайне редко, раза два-три в год, наверное, когда его выгоняет жена. Торжественно гуляет с собакой по поселку, сидит в одиночестве перед красным абажуром, с торжественным видом смотрит на скатерть. А потом уезжает. А собака и зимой и летом стоит перед оградой и смотрит на прохожих. Большое лохматое существо, она ждет еду, а может, еще чего-то такого, собачьего. Того, что нам непонятно. Когда ее хозяин не на месте, собаке достается много вкусных вещей, а почтовый ящик у ворот забивается бумажными и целлофановыми пакетами. Таким образом можно покормить собаку и выразить презрение хозяину — одновременно. Приятно!

Но всему приходит свое время, и вот она лежит на боку и тяжело и быстро дышит и смотрит на меня, просит словно. Чтобы я ее убил? Может, пожалел? Это запросто, я сейчас от жалости просто в обморок упаду, хотя это жалость смешанная еще с чем-то. Под собакой растаявший снег, здоровая лужа, снег падает сверху, тает, стекает и замерзает на слипшейся шерсти ближе к земле. Подошла женщина с ребенком, посмотрела, начала рыдать, схватила ребенка за руку и убежала в слезах. В ушах этот проклятый Альбинони, плач, и громкое дыхание. Такая большая, такая сильная, и не может заползти в конуру. Вокруг лужа, кровавые подтеки, видимо внутреннее кровотечение.

Блин, на самом подходе марта. Как раз перед весной. Вот оно время, цикличное время, повторяющее все с определенной частотой — все старое уходит, вместо него рождается новое, очень похожее или то же самое… Почему Новый год зимой? Мы прощаемся со старым и плывем по направлению к новому. Но, по-моему, это профанация, на самом деле, между декабрем и январем не происходит ничего нового, как все спало, так и спит. И спит до марта. А в конце февраля что-то начинает шевелиться, начинает чего-то хотеться, и ты смотришь уже на все лукаво, с ожиданием чего-то, хорошего, плохого, не суть. Главное, нового, но на самом деле и это заблуждение — ты ждешь старого, но хорошего и в новой обертке. Типа того, чтобы вернуться в детство и ощутить его атмосферу…

В детстве меня, например, что-то охраняло от таких зрелищ, от ужасных событий. Наверное, мне повезло, но никто не умирал, никто серьезно не болел, я не видел, как гибли люди, как кто-то страдал. Видимо, меня хорошо от этого охраняли. И это прекрасно. А потом, гуляя вдоль Рублевского шоссе, мне было лет четырнадцать, наверное, я увидел, как машина сбивает насмерть человека. А через полчаса почти на том же месте увидел то же самое. Как специально — чтобы я получше запомнил. Я естественно, в обоих случаях помог оттащить тела к обочине, у меня эмоциональная парализация наступает в таких ситуациях. Как у Альбера Камю — я ничего не почувствовал, наверное, надо было, но, честно, ничего. Ни тогда, ни потом… Потом было много таких ситуаций, но как-то проходили они для меня без впечатлений. Другие вещи действуют на меня, совсем другие. Но какая разница?

Пройдет время, и другая собака будет подыхать на другой даче, и другой человек будет писать нечто подобное похожими словами. Это будет другая весна. А вообще, говорить о весне еще рано. За окном снег, пушистые крупные хлопья падают на землю, каждая снежинка видна, ее кристаллическая структура. Красиво! Я на занятиях, сегодня изучаю латынь. Какая же это мука — остатки воспоминаний испанского, какие-то аналогии с английским, русским, все это путает, мешает. Абсурдные фразы типа «Часто ошибаешься» или «Юлия хорошая женщина». Это настолько маразм, что я ощущаю восторг. А за окном снег, а мне тепло, и я знаю, что сижу не просто так, а приобщаюсь к культуре. С каждой новой лекцией я понимаю, что все настолько иллюзорно, каждое понятие, каждая общепринятая категория это не больше чем условность. Подтверждая мою интуитивную мысль, что все бессмыслица, все абсурд, все это фикция, придуманная для того, чтобы существование не выглядел настолько пустым, насколько является на самом деле.

Неделю назад я гулял в лесу и видел заячьи следы. Петляющие, бессмысленные, пересекающие сами себя. Какой смысл? Сидел бы себе в глубине и смотрел как падает снег… И я вспомнил, что у меня помазок для бритья из заячьего меха, или пуха там, не знаю как называется. Каждый раз когда я бреюсь, на моей кожи остается маленькая связка заячьих волос. Жизнь помазка неумолимо движется к концу, и каждый раз, когда я бреюсь, это для меня очевидно. Но мне остается лишь грустно улыбаться — когда помазок совсем облысеет, я просто куплю новый. Интересно, если это придется на март — значит, обновляется не только природа, но и многое другое…

Этот помазок мне подарила на Новый год, давно, пару лет назад, подруга (на тот момент) моего друга. Тогда ей было пятнадцать или шестнадцать лет и она была прекрасна. Каждый вечер она напивалась, каждую неделю она изменяла моему другу с разными достойными и не очень людьми, и каждое утро она была снова прекрасна и весь мир был у ее ног. На тот момент я еще не очень задумывался о том, что такое время, но что-то меня смущало. Потом я смог это сформулировать точно и примитивно — мне было грустно из-за того, что это не будет продолжаться долго, больше того, это вообще вопрос трехсот-пятисот дней. Какая маленькая цифра, ее можно представить и подержать в руках. Так и получилось… Я встретил ее осенью, мы заехали к ней с тем же другом. Она стала худой, на ее лице появились, нет, не морщины, конечно, это будет еще дней через пятьсот, но что-то такое, что мне нравилось, исчезло, а что-то очень тоскливое появилось. В-общем, она уже не выглядела так, словно весь мир принадлежал ей. И это было очень и очень грустно.

Вечером я сижу перед компьютером. Играет музыка, а слева и справа от меня стоит по метроному, которые отсчитывают секунды. Я слушаю музыку и этот стук и думаю, хорошо это или плохо. В детстве я очень часто мучился этим вопросом по самым разным поводам, там, где всем остальным всегда все было очевидно. Но с детского времени многое изменилось, мне кажется, что есть определенный прогресс — теперь я полагаю, что между хорошо и плохо на самом деле разницы нет никакой, как это ни неоригинально — все равно. Главное это почувствовать, и, по-моему, я близок к этому.

Отметить: Зимний триптих

Материалы по теме:

Е-бизнес Я тут все страдаю нашим очередным супер секретным интернетовским проектом. Вчера мы с начальником ездили к заказчикам, такая вся из себя е-коммерческая контора в даунтауне.
Стоит городок — Re: Цивилизация Опять же выходные. На выходные я умотал с приятелем загород, к его жене. Жена с дитём, пока лето, живёт «на даче» — 100 км. от Москвы. Под Серпуховом, если быть точнее. Купили мы пожрать, пива купили, водки… Подарков всяких тоже купили «деревенским» жителям.
Ловушка (Борькины истории) — О-ой, не хочу вставать, — Боб начал чихать, как только услышал про свою школу-детский сад. Он чихал, и чихал основательно… — О-ой, мне так надо поспа-ать, я так бо-олен, так тяжело бо-олен…
Комментировать: Зимний триптих